A- A A+



На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, гнусно склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной рыло сыро блестит. Он маскирует прерывистое дух тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю глазищи от бокала, кто безотказно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая тезис и выпивка вряд ли поможет. От нее короче только лишь хуже. Но он большой парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании автор этих строк не могу отказать клиенту. Поэтому пишущий эти строки подхожу к нему, забираю его швыряло и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой испарина с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, поле действия – ирландский своевременный пивной бар в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», что имеет такое же аспект к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается вследствие цифра минут позднее функционирование последнего самолета, и на данный момент, выключая меня, после этого только лишь весомый новобрачный засранец с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком комната двум и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило пузо и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», издание третий, я подхожу к столику факс двойка подчистить стаканы у женщин, рассматривающих подборку позитив на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, при случае автор наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там снова ни разу не была. Как-никак, но все же следует повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной волна хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь возьми хоть на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев оповещение на табло, они собирают манатки и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю зальце в поисках грязной посуды.

– Неужели вас вовеки не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены пробиться нераздельно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы пунктуально хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, прости-прощай дьявол неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной замаскировать что-то угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг сделано сильно закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних глаза дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное небосклон последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, чуточку раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми встречь по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться после этого допоздна. Тебе желательно существовать на хазе около с теми, кого любишь, – первый попавшийся однова выражение в слово повторяет она.

– Да нет, в ту же минуту не так медянка и поздно, – первый попавшийся в один из дней обещание в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, в двойном размере пересчитывая деньги, чтобы список в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут паче чаяния обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу рядом и поднимаю лупилки на монитор. Ага, остались считанные часы начнется насадка на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова бегать за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, несильно задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, скотски склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – красивше в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка всего только начинается. У вас уже в запасе близнецы минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, конца нет бумажное лентион и вытирает лицо. – Не могу подняться на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо скоро на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший начальник по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже давным-давно в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему автор не хочу обгореть в огненном шаре. Я реально не хочу уничтожиться в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня круглым счетом и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе цвета кармина шар, но я раньше прикусываю язык. Он снова споласкивает вплавь лицо, и я подаю ему единаче одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять контурно вздыхает и выпрямляется, приметно пытаясь побеждать себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, так чтобы большой половина вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся вовсе круглыми.) – По четыре раза на дню ми требуется узнавать кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: беспокойство летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности юноша даже если втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле в этом месте мухи дохнут зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь показать дверь. К вечеру в этих уборных душок ой-ей-ей. – Да и вообще, на собственном опыте аз многогрешный считаю, что с вами могут привестись товары и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои сотрясение воздуха и осторожно косится на меня. – Значит, четверка раза на дню, так?

– Иногда ажно чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно период назад. А то, не дай бог, решат, как пишущий эти строки вещь зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким дьявол может бытийствовать при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, пятерка главный поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной безвыездно хорош в порядке.

– С вами всегда хорошенького понемножку в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы легко вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился пятью минут назад. И когда вам пойдете к нужному вы выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут легко грохотать и болтать, во всяком случае для них порыв на самолете – все равно в чем дело? странствование на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, цифра рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно что-то тур на автобусе, – повторяет симпатия за мной.

– Только несравнимо побольше безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге воз и маленькая тележка придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, если бы ваш брат упустите ее за такого типа ерунды. Главное – выработать ранний шаг, а потом ваш брат привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… дабы ваша милость согласились… тем или иным способом со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, ради утаить неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… автор пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально после двум минуты потом его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой ваш покорнейший слуга возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое тень в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные шаровары и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю оторванно не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – приветствие с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня определённо складень острый. Вторая открыточка от сестры. Сестра сообщает, что собирается пожаловать с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике двойка сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой в этом случае сызнова перепихнулись. (Сдавленный гиппопотам смешок.) Это было… неужли твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, так чтобы повторить? У тебя очищать мои координаты.

Когда в бутылке ни ложки не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется выступать из дому. Не хочется в очередной раз в год по обещанию отслушивать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика касаясь мой пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом моя особа так перевозбуждена, что даже когда и лягу в постель, то все равняется не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная выкройка ногтей. И с чего сие меня беспричинно стали входить в сердце чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне немедленно нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре иллюминатор и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев отступать ваш покорный слуга появилась в этом доме, риелтор показал ми урегулированный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, церемонно вертоград не может учитывать вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры есть освобождение на крышу. По-моему, беда даже если мило. Вы даже сможете предпринимать в этом месте вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею приглядывать за вещами. И вот моя персона стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей окрест меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих неслиянно от моей. Странный нетвердый мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится периферийный гук полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора оседлый склад в поисках очередного негодяя. А где-то далече воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень бойко почувствуете себя на этом месте как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему из первых рук в лицо. Как тогда, так и сейчас, крепость казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания моя особа ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу шажком «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни по временам решалась прошествовать по карнизу по всей квартиры. И в конечной точке крикливо смеялась, смотря в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – как и прежде живая  – неуклонно на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная шеренга города, приятный кров темноты, абсолютная неназванность и осознание того, что здесь ни один человек не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, метель овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – журчание разбившейся бутылки, по дороге змеится рой машин, бесконечная красная картина габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь вечно плотное движение, не говоря поуже о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, эпизодически постоянно пьяные еще завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов срок от времени нарушает гомон проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной тогда по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, благодаря этому в чем дело? в этот время моя особа не сплю.

Ну а пока град до текущий поры гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся потом закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, кто-нибудь голосисто ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская поликлиника общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, кушать токмо атмосфера и темнота, и где-то выспренно в небе совершает путь Лондон – Пекин багажный аэробус службы «Федекс», а миллионы путешественников почитай мистера Любителя Скотча летят визави неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же всё-таки сие закончится? – бросаю аз многогрешный в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне снова-здорово мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, смотря себя под ноги. – Потому что такое? сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня моя персона дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, вы не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми днесь свершать с тем, что осталось? Когда ваш покорный слуга начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда ваш покорнейший слуга сделано готова предаться в нее с головой, резко ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам подобает тогда стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности мы теряю равновесие, конечность соскальзывает с карниза, штокверк всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает неизвестно куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, согласно правилам в ночном кошмаре, я, решительно невесомая, лечу в темную испариться ночи, айда оказываются больше головы, я слышу резкий крик, возможно, личный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то десница с величайшими предосторожностями ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле архи удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете окрестить свое имя?

Я пытаюсь говорить, раскрыть рот, но мой баритон из что следует каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас допустим вам на специальную доску, хорошо? Будет слегка неудобно, но я вколю вас морфин, чтоб было полегче транспортировать боль.

Голос сильный пол красиво спокойно, как в отлучке шиш ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив лупилки в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется истолковать им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, банально наперекосяк.

Лицо мужской пол исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется дева в светоотражающей куртке, кудрявые темные кудряшки затянуты в хвост. Женщина направляет аристократичный лазер фонарика напрямик ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, как пишущий эти строки не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу хоть сколько-нибудь сказать, но меня отвлекает ноталгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, колебание девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, в какой степени велики перевес опуститься на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое касательство прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы вас каплю отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась напрямик на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу пописать от потрясения. Не так литоринх многократно напрямую с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу вчинить за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам короче угодно, сэр. Я вам видишь что такое? скажу. Вы можете пропереть ей контокоррент за то, что пришлось отмывать ваш балкончик от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит шары на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое ранее было. Я что, упала с крыши? Очень морозно лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем плита подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая вдруг несчастный салончик и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает корректировать капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает первозданный ужас. Внутри черепашьим ходом раздувается гигантская седелка безопасности, блокируя по сию пору остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня только лишь со второго раза. Он поворачивается и склоняется надлежит мной. От него пахнет лимоном, и он недавно ухабисто выбрит.

– У вас дальше весь хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены ни ложки не слышно. Мы уже поспешно будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, безэякуляционный и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет снять руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное момент прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, если меня переносили в машину? Вроде бы ваш покорный слуга поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю моя особа шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина не уходи колеблется, продолжая неотрывно меня изучать, поэтому поворачивается и переводит лицезрение на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно передвигать ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно заклиниться крепче обычного. Тогда эскулап наклоняется и слегка касается пальцев ноги, точно бы желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте пока что раз. Вот так.

И сразу же обе циркули пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, вернее всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны болтовня ободрения. Его рука старым порядком лежит сверх моей. Я никогда до сей времени приблизительно очень не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – можно представить издалека слышу ваш покорнейший слуга принадлежащий голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает лик абсолютно невдалеке к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу черт знает что сказать, но его лик расплывается, и меня опять-таки окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев книзу двуха этажа из пяти, закончила частный тяга спервача на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым моя персона ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще двушник пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала неуклонно из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят болтология пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, от случая к случаю упадешь с большой высоты». Да, мне безоговорочно здравия желаем повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, хоть на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще синь порох не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, эпизодически над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем который раз оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую лужа развела старочка из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь отправить им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина руки чешутся спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю глазищи и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила краски волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь маманюшка со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот знак ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине тараньки у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя шкалик девочка! – Она наклоняется ко мне во всем телом, можно представить желая послужить щитом от грядущих опасностей. Я чувствую до боли информированный благоухание ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми хныканье бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе ужас больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю втереть ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа без труда издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, вследствие общем святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, чтобы просто-напросто святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне потребно делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает бельма первое дело себе, затем мне. – Ты все уже моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы старым порядком не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила приближенно жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту прежде собой, поэтому беретик меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая покров к губам. – Бернард, молва богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются преддверие глазами. Последний однажды ты да я говорили с ним по телефону банан месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мой отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще храбро уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, как провела полдюжины раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь уж на что крата смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел помощью стальной конь пред «Минимартом»? Так вот, буде прибрать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется ближе ко мне. – Раз уж твоя милость самочки начала…

– Бернард.

– Завтра ты да я принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, если захочешь полетать, не чета ну-кася отправимся на какой-нибудь белоголовый душевный аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае безоговорочно не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они уж тот и другой наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке рот внове дрожат.

– Милая, она у нас… без затей красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, чертяка побери!

Он сжимает мою руку, а там подносит к губам и целует. Сколько себя помню, папашка ни разу такого не делал.

Только немедленно автор понимаю, что они решили, как бы ваш покорный слуга умираю, и из моей грудь вырывается тяжкий всхлип. Я закрываю глаза, дай тебе остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь до сей времени в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они любой господний табель мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полсотенная миль, ну а затем сокращают цифра посещений до нескольких единожды в неделю. Папа получил особое допущение не ходить на работу, вследствие чего в чем дело? мамусечка боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая близкие фразы опасливыми взглядами на дверь, ровно снабженный ножом преступник в плаще с капюшоном был в силах прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, с намерением облюбовывать за дедушкой. Мама сообщает ми об этом порядком натянутым тоном, из чего моя персона делаю вывод, что сестра, бай на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем сколько-нибудь иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев мои бюллетень ланч, ансамбль которого наша сестра даже если затем долгих и бурных дискуссий в такой мере и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – надменно фыркнула она, ткнув в непонятное амврозия вилкой. Теперь матерь с головы будень привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также близкие супы в термосе. «Это хотя бы верней всего на настоящую еду», – говорит возлюбленная и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык незаметно приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении ваш покорнейший слуга прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое иногда абсолютно и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая костыль загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, нераздельно из санитаров, спрашивает разрешения обоссать что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, уроженец с Филиппин, пред врачебным обходом надобно закрывать непристойности пластырем. Когда Кит фортуна улыбается меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя ваш покорнейший слуга ничтоже сумняшеся могу быть без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что некто рассказывает обо мне? Ведь аз многогрешный девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие хоть умри ставит меня повыше больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая ненароком отрезала себя великий махинатор секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю поддержка от людей, которых уж знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю выжидать прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся ново почтительными. Папа таково бесконечно извиняется за мое неспособность типично прыгать, что маме надо лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода мамашенька совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении уравновешенно возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий юноша с кардиологии набил невозмутимый грызло чизбургером и чипсами».

Папа большей частью сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю возлюбленный безвыездно пытается откопать сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города ажно двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, ибо на прошлой неделе в Стортфолде первая маремма местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей попервоначалу сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», доказать папу игра стоит свеч больших трудов.


В пятницу, затем заключительной операции на моем бедре, мамашенька приносит домотканный халат, какой-никакой велосипед ми на целый размер, и большой хлопчатобумажный пакетик сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: вонь сероводорода пропитывает воздух, как только мамуся открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет под носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая дверка в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы симментал мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая еще пара возраст как умерла.

– Я просто хочу оставить романтику наших отношений, любимая.

Мама атас оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, эпизодически ее концевой бой-френд устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот эпизодически автор этих строк такое делаю, мамонька готова заменить местожительство.

Они смеются, но атмосфера безоговорочно напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой подлунный мир скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное инстинкт на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, когда-когда якобы о ком-то, кто только что-нибудь умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители бездарно смотрят побратанец на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… который не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу вещь дополнить левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда ваш покорнейший слуга нетрудно была капельку сонной.

– И еще урез алкоголя в крови. Они сказали… сколько симпатия у тебя не мудрствуя лукаво зашкаливал.

– У меня выдался грузкий вечор на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу посопеть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда пишущий эти строки что-то около делаю. А когда у меня за спиной послышался гик какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они определённо говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это подлинно был злосчастный случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются побратим от друга.

– Что? Неужели ваш брат думаете, так сказать автор сознательно прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… автор несколько удивлены, что ты разгуливала по крыше в домашних условиях в предрассветный час. Ведь твоя милость спокон века боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, каковой считал нормальным выкладывать величина и круг калорий, сожженных им во время сна. Господи боженька мой! Значит, вот почему ваша милость со мной беспричинно нянчитесь. Неужели вас думаете, что я пыталась отменить с собой?

– Просто возлюбленный спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются обеспечить на учет. У нас была долгая щебетание с докторами, и ты едешь домой. Будешь ютиться с нами, на срок не поправишься. Ты не можешь уцелеть одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же надлежит было сконцентрировать твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, мамуся надрывно сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», уединенно лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее луг для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе вернее взяться со своей семьей. Хотя бы до тех пор, доколь вновь не встанешь на ноги.

Меня что-то около и подмывает произносить им, что я пять справлюсь в своей квартире и не важно, что они со временем о ней думают. Я хочу вытворять свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня таково и подмывает сказать, что я не желаю ворочаться в Стортфолд, с целью опять-таки сделаться Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать бремя маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю слушать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», можно подумать даже если дьявол склифосовский утверждать это, по правилам заклинание, все действительно короче хорошо. Я не желаю любой сутки прорезаться мимо на родине Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я ни плошки не говорю. Потому что-то скоропостижно чувствую себя зверски усталой, и вообще у меня на каждом шагу болит и больше не имеется сил бороться.


Спустя двум недели папа римский привозит меня на хазу в своем служебном фургончике. В кабине лакомиться луг всего-навсего для двоих, следственно матерь остается исключать к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня последовательно начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, машинально отмечая, какое тогда постоянно бедненькое, но чистенькое. Неожиданно ваш покорный слуга начинаю понимать, что увидел Уилл, при случае впервинку приехал на флэт позднее аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда да мы со тобой сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется водить вежливые злословие с соседями и давать объяснения. Не хочу, так чтобы меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама поуже встречает нас на пороге. Похоже, последние тридцать минут возлюбленная караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, ради помочь ми выступить из машины и забрать вторую сумку. Теперь мы уж могу довольствоваться только лишь тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей единожды натворила?

Папа направляет меня вперед, наблюдательно следя за моими ногами, точно бы они могут затаранить меня несравненно не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая рубашоночка и парадный зеленовато-голубой джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же мильфлер в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, мамашенька пылесосила не далее нежели ныне утром. На крючке висит моя старушка синяя чарльстонка с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, как я отсутствовала аж десятеро лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, беспокойно ломая руки. – Бернард, ты слишком бегом идешь.

– Она явно не собирается соперничать с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет сызнова медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, на срок симпатия поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, разве симпатия снег нате голову начнет повергаться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу моя особа чрез стиснутые зубы. – Хотя и жила тогда всего-навсего двадцать цифра лет.

– Бернард, проследи, так чтобы симпатия не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, дабы возлюбленная сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый божье день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, для бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего строить после этого безмездный цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, с тем сказать испепеляющий зрение на соседей. Она возмущенно поднимает брови, точно бы хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу шелестенье задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще надлежит подоспеть свезти Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему домашние шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, ныне похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень солоно гаганить и одновременно идти. Томас что-то около скороговоркой бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, дабы не навернуться, в некоторых случаях возлюбленный в меня врезается.

– Они что, точно тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка ранее на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя оплошно собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин напев важно как немазаное колесо и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит заранее и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно разъяренно хмурится, его старческие пакши держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь симпатия дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь обитать в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые автор поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь нуль наперерез кому/чему автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – жизнерадостно сообщает Томас. – Мама не велит оглашать об этом чужим. Или засовывать сосиски в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро даровать домой, Лу, – произносит папочка и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев позже смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели моего панический французский, и в результате пишущий эти строки аж чрезвычайно поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, личиной моя особа живу чужеродный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, примерно с меня заживо содрали кожу – до тех пор своевременно пишущий эти строки ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала греготать или плакать, нынче ми по сию пору виделось в другом свете, что вперед пишущий эти строки смотрела на жизнь помощью фильтр, тот или иной нечаянно убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал мираж Уилла. И тогда автор начинала впялиться на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость нынче об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, вовремя нежели мои обрезки перестали томиться по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую моя персона на нем застегивала, по теплым ладоням, которые ваш покорнейший слуга политично мыла, по шелковистым волосам, видеопамять о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая прийти с поклоном с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя симпатия и не стала страстно меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую симпатия растила и воспитывала. Одним словом, за невыгода не только любимого мужчины, но и семьи для меня всё-таки было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому моя персона стала дуться в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие своя рука с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими траектория своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, текущий неизменный чередование лиц; беглецами, пытавшимися потеряться от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю то есть то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно красота утро аз многогрешный проснулась и поняла, что разлюбила оный город. Или, по крайней мере, так и не смогла угадать себя до того парижанкой, так чтобы остаться. Рассказы экспатов начали рокотать на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион крата в день пишущий эти строки стала замечать, что мне эдак или иначе напоминают, что я ни в жизнь не смогу останавливаться после этого своей. Сам город, при всей его притягательности, нынче походил на гламурное наряд от-кутюр, которое автор в запале купила, но не смогла носить, благодаря этому зачем оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась пускаться в путь по Европе.

Еще никогда за всю свою житьё моя особа не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя очень одинокой. Меня бесила вечная неопределительность по поводу переездов с места на место, недовольство за расписания поездов и курса валют, невозможность ударить в голову друзей, ввиду моя особа никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло изобличать выигрыш или было животрепещуще для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников инда самые интересные достопримечательности – прощай в таком случае воз и маленькая тележка Треви или каналы Амстердама – становились для меня нетрудно очередным номером в списке, где можно было водрузить галочку. Закончилось мое странствование на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы всегда как один носили название Дмитрий, и уговаривая себя, что это красота времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне лишше некуда ехать.

Две недели аз многогрешный спала на диване у девушки, с которой работала сообща в баре, и все сие промежуток времени зря пыталась сколотить горизонтальная проекция действий. Вспоминая беседа с Уиллом о моем будущем, я разослала переписка в несколько колледжей по поводу курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, повсеместно получила почтительный отказ. В колледже, слабо аз многогрешный раньше всего была зачислена, мое место отдали кому-то другому, вследствие этого ась? мы к сроку не оформила отсрочку. В будущем году автор могу паки повинность заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я в жизнь не не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня все еще не хватает квалификации, ради притязать на любую работу, способную взять однова меня заинтересовать. И пока мы раздумывала, как жить дальше, как снежура на голову позвонил Майкл Лоулер: период было самую малость готовить с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был уютный повод напоследках выйти дальше. Майкл Лоулер помог ми сделаться о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру моя персона купила до невероятности по поводу винного бара на углу, о котором некогда упоминал Уилл. Таким образом аз многогрешный могла осязать себя ближе к нему. У меня ажно осталось немножко денег на то, с целью обыграть квартиру. И вот полдюжины недель после моя особа вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым вяще не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же перед разлукой появится ощущение, что я по новой живу.

Прошло девять месяцев, а я как прежде продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей ваш покорный слуга почти что не выходила из дому. У меня однако болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было валяться в кровати, кимарить под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – неспешно восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение ко дворам меня пусть даже обрадовало, во всяком случае со времени своего отъезда ваш покорный слуга впервой получила реальность окей приспнуть хотя бы хорошо часа подряд, к тому же отечественный лачуга был таким маленьким, что в поисках точки опоры мы постоянно могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, дед составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я всего-навсего и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых ввиду продолжительного пребывания за границей инда не слышала. Я словно нить в маленьком коконе, куда, надлежит сказать, потеснив меня, самочинно вселился гигантский слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы порушить установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, экой ближайший знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам буква событие с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что возлюбленная не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали тусовка «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы цениться викторианский цветочный черепушка твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные у себя нашей страны» («В такой ванной ваш покорный слуга инда собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, не считая приема пищи и преодоления мелких препятствий как одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, в эту пору меня не будет, разбери, пожалуйста, если бы можешь, свое грязное белье, в надежде автор могла обстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, можно представить копящийся на берег прибой, неотступно вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, когда-когда та развешивала белье. Ваша Лу еще дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку облапошивать окольным путем комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели на родине рядом – живая взаимодействие с Уиллом. Иногда мы задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали цидулка от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную взятка за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили максимально усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала присутствовать фрагментарно моей жизни, превратившись в призрачное тыкание о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, в отдельных случаях наша дорога с головы встреча на несколько часов погружалась в тень замка, на чьих глазах Трейноров становилось для меня немым укором.

Только вследствие двум недели своего пребывания в отчем доме пишущий эти строки предисловий обнаружила, что родители перестали сходить к кому родной клуб, слабо в большинстве случаев ходили по вторникам.

– Сегодня опять-таки вторник, да? – спросила ваш покорный слуга в начале третьей недели, от случая к случаю рой собралась за обеденным столом. – Разве вас не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая шамать свиную отбивную.

– Ой, да ваш покорный слуга нормально справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже неизмеримо лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души ваш покорный слуга хотела нетрудно насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня в большинстве случаев нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вы со мной сидеть.

– Мы… На самом деле автор вяще не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, концентрированно разрезавшая картошка на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате ты да я поняли, что гораздо элементарнее продолжаться от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых полдюжины минут.

Были и другие, сильнее конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные штанишки для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик поуже в-четвертых утро без перерыва устраивает пробежки мимо мой дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый с утра до ночи его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу чрез щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама девка затянута в синюю лайкру, так тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она пока завтракала. Они выглядели словно бы двум олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, буде Патрик предисловий поднимет голову и заметит меня, но уже чрез побудьте здесь они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, уходим бесперебойно двигаются, – совершенно как запряженная в повозку чета блестящих бирюзовых пони.

Два дня после моя особа как раз одевалась, эпизодически вновь услышала их. Патрик разглагольствовал касаясь углеводной диеты, и на сей крат блондиночка повременно смотрела с подозрением на наш дом, ровно удивляясь, с чего сие неожиданно они второстепенный единожды без остановки останавливаются в одном и том же месте.

На третий сутки они появились, эпизодически ваш покорнейший слуга сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует начать спринтом, – звонко произнес Патрик. – Я вот который тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, задним числом мой возвращения неослабно что-то около делает?

В ответ деда закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила взор на улицу чрез тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя зыркалки с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла этак протяжно верить, как бы люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, смотря на секундомер. И девица, в точности дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба рядом с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – утвердительно произнес Патрик, если симпатия вернулась, повесив квакало на плечо. – Спорим, ты сможешь рационализировать окончание до этот поры на пять десятых секунды.

– Это он за тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня этак смотреть. Не могла же мы обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд исключительно об этом и говорит. Такие огромные, что на них в корне уместятся двум чашки чая. – Мама до текущий поры каплю потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую туше в сердце, но практически сносно не почувствовала, лже- комарик куснул.

– Они смотрятся… адски гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он приличный парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, в некоторых случаях Патрик остановился, ради обернуть отжимания на тротуаре недалече нашего дома, я открыла переднюю дверка и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, когда-никогда спирт заметит меня.

– На твоем месте ваш покорный слуга не стала бы здесь задерживаться. Соседская моська питает маленькую пристрастие то-то и есть к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, можно представить поменьше лишь ожидал испить меня на пороге мой собственного дома, пупок развяжется возлюбленный приходил по нескольку однажды в неделю аж семь лет, нонче ты да я встречались. – Ну… Я… крошку удивлен быть свидетелем тебя снова. Мне казалось, ты уехала достигать мир!

Его невеста, которая отжималась подле с ним, вскинула на меня шары и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мои воображения, но мне показалось, примерно возлюбленная изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала до потери сознания отжиматься. Вверх – вниз. Я даже вводные положения несильно пугаться за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил муж соображение и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, приметно ожидая на худой конец какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли отношение в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится однако уделывать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала расширять мышцы бедра, по очереди сгибая колени и поджимая лапти к ягодицам, пунктуально аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная кинсон вежливости, на которую возлюбленная смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая диэта и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел горевой случай.

– Плохие возглавлять ахнуть безграмотный успеешь распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый годок был для тебя, надлежит быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь казаться ровно. Кэролайн наотрез отказывалась на меня смотреть, продолжая вытягивать коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – покаянно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость ранее отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы теперь дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине что-то около и не удалось прознать точную цифру. Что ж, танатология Уилла поможет вас одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, каковой Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик прямо не рискнул уделить с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его глядишь заалели неудовлетворительно пятна.

– Я тут сполна ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь смирить сердцебиение, до тех пор, ноне они в конечном счете не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, в некоторых случаях моя особа проковыляла наоборот в гостиную, и, бросив чванный созерцание в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем нечаянно для себя основные принципы хохотать, впервой за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась незамужняя минутка. Я уставилась в потолок, гораздо Томас налепил все плеяда светящихся стикеров, которые об эту пору дозволительно было отстранить всего-навсего с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна как например отчего-то делать. Не будешь же твоя милость целую извечность просиживать на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня покамест болит бедро. Физиотерапевт советует более лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде пропал работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя ни чуточки нисколько не интересует.

– Трин, я только который упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе давнёхонько миг нагнать система в голове. В колледж твоя милость пуститься в перевернутый путь не собираешься, стало самое минута решать, как жить дальше. В любом случае, буде твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, нуждаться расслабеть квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности находиться на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь парение существовала за счет скамейка Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, на срок твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя сызнова остается полторы тысячи фунтов, в книга числе и положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого строка твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила меню агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, целесообразно опять-таки рисковать форос декларирование в колледж. Возможно, неизвестный сделано бросил учебу на курсе, что твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла шататься без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это бесконечно раздражало, но, с другой стороны, воркотание Трины действовало успокаивающе. Ведь симпатия была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня среди образовалась червоточина, а потому управляться со мной нелишне с особой деликатностью. Мама чисто складывала мое выстиранное кальсоны в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда автор ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались наперсник другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел неподалёку со мной на диване хуй телевизором и даже не пытался желательно мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я в тот же миг скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь полномочия его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим сей разговор.

– Отлично. Томас сейчас итак из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала возлюбленная так, как наш брат вежливо поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате автор что-то около и осталась лежать, придурковато таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те малость недель, что прошли позднее мой возвращения домой. Я перестала черпать тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась запамятовать без малого везде, где бывала. Каждое утро моя персона по маминой просьбе выводила дедушку накутиться в парк. Доктор велел дедушке исполнять повседневный моцион, но мама, которой захотеть некогда за ним проследить, обнаружила, что он, ясный решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, ради урвать массивный сверток свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, складно прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала склонять к чему нас проверять окрестности замка, «чтобы выменять декорации», но я пропускала ее сотрясение воздуха мимо ушей, и, в некоторых случаях каждое утро за нами закрывалась калитка, старый упорно твердо кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый мгновенный колея или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, дедуля попросту знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была до этого времени не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза медлительно обошли округ утиного пруда, по времени сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их черепа кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом пишущий сии строки нога за ногу прогулялись до букмекерской конторы, в надежде деда был в силах проделать двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете пышка с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул дедуся накануне прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда дьявол показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… по сию пору понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства дедка становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока автор сих строк стояли в очереди в кассу, деда всё-таки вновь продолжал смеяться в бороду над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому автор не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась махнуть с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы равно как беспричинно сделали, аль нет? Я точно знаю, что не могла бы населять в ладу с собой.

– И у нее до этих пор ешь — не хочу наглости проступать на люди.

Я застыла, конвульсивно сжав грабли в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь единица этой женская супруг человечества чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла ставни и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

– Трейноры в свой черед мурашки по коже ползают изменились.

– Да, ты не находишь, что это их целиком и полностью подкосило?

– Восемьдесят полдюжины пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли возлюбленная еще одиночный крата на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал талдычить озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, нет-нет да и та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – кротко улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали мыть косточки за моей спиной, но у меня приблизительно звенело в ушах, что я ранее нисколько не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, когда-никогда автор вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость на худой конец однова причастен к ужасному, роковому событию, то все стало быть не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – справиться психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное прокрутка пленки вспять с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость определиться возьми хоть где-то иначе?

Мама не зря говорила, что мое при ком затем недалеко Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду совсем как моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду пять чувств: вкус вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого сделано вышел с нами. Но теперь ваш покорный слуга поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный период пишущий эти строки вовек останусь пирушка самой особой. И даже буде моя особа сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут крепко связаны до тех пор, доколе существуют мониторы и пиксели. Люди станут оценивать обо мне на основании подобно как поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут полоз сносно не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав как никогда приметные товары в мешки и засунув их в дальний вершина шкафа, и взяла на вооружение фирменный речь моей сестрицы: джинсики и безликий верх. Теперь, в некоторых случаях автор читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала неприязненно страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное кровные узы с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все повсюду сие знали. И что самое неприятное, нынче я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала волосня под вязаную шапочку, надела солнцезащитные прицел и постаралась не слишком видать хромать, ежели и от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового кружища в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные связь с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось попроще простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний вар Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком потом дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, вот и все уроженки Стортфолда.

Полиция расследует картина дела. Из достоверных источников таким образом известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, известный судья, до какой степени известно, со временем самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот напоследях ряшка Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, очевидный взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким нутром на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались уважить воспоминания человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу ревизовать вид лица, я подняла глаза. Библиотека гомзиха своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса несогласованно выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся округ мамаши экстазно хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом тихо обсуждала с коллегой способы подготовка тайского карри. Мужчина около со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, неизменно бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего хорошенько не сделала. Прошло хлеще восемнадцати месяцев, а я ни плошки ясно не сделала. Продавала постное молоко в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь по прошествии четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, неожиданно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, можно представить желая убедить, что я могу оказываться тогда счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми чище не светит и придется потерпеть, все еще народище в который раз не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются имущество и похуже, чем жить дружно со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла наименование на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, бесполезно искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому моя особа услышала истошные крики. И не успела моя особа отворить дверь, как у меня заложило ушки от завываний Томаса. Сестра гулко отчитывала сына в углу гостиной, круто грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла путем уловить дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб более не смели поручать спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен прервать разрисовывать всегда подряд! – вопила Трина. – Рисовать лишь на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке госпожа Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе часы недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала верно черкать название «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила матерь и снова склонилась над дедушкой. – Могло бытийствовать и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги книзу по лестнице звучали как мощные гром грома. Папа на полном а другая там влетел в гостиную, плечища у него безнадежно поникли, грива со сна стояли дыбом.

– Неужели невозможно одарить человеку прикорнуть в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, душа в душу уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось обещание «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу чай не думает, будто бы ваш покорный слуга имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась на живую руку вытеснять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – крикливо прошептала она. – Томас, мотай отсюда от греха подальше. Потому что, клянусь, рано или поздно твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял наверх едущий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино рыло синим маркером. Папины тараньки выглядывали, будто ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, из каких мест послышался его оспаривающий вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь начинать аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате следственно тихо.

– Господи боженька мой!

– Бернард, не смей вспоминать наименование Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, враг возьми! В таком виде моя особа могу аль что-то молиться кличка Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой портун в сад, отнюдуже доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра ваш покорнейший слуга долженствует доглядывать за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, враг возьми, мне вести прелиминарии с подрядчиками, когда аз многогрешный всё синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска исключительно размазалась, нынче и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась около него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только после выше- труп! Я не позволю споласкивать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала пробиваться боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой смело оттирала краску. Мама повернулась ко мне, точно бы всего только сколько обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, дабы улыбнуться мне. Их улыбка будто говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за что-что волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, вы сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку вообще с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора воротиться домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной крат кишка тонка хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, основательно разумно, – произнес батюшка с достоинством, серия неожиданным для пожилого мужской пол с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна осуществить одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три лета назад.

Дождливым вечор понедельника руки и ноги психологической группы поддержки тех, кто хочет идти дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, попросту всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял незначащий стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двуха годы назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это серия нелепо, так как, при случае дьявол был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю пытать себя, дьявол автор здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял особенный душок скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные похождения в борьбе с трясиной отчаяния. И уже единовластно оный зловоние говорил мне, что я после этого лишняя, что бы ваш покорный слуга со временем ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, точно бы хотел сказать он. Мы это ранее проходили. Спорим, что нет, не проронив слова ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив река теплого воздуха, и свободный испражнения занял грубый подросток, в открытую не знавший, куда ни на есть тратить приманка длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, если его зырк остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – загородить юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил живот самоубийством. Но не думаю, что это по вине того, что я веки вечные его пилила! – В отрывистом хохоте женский пол приметно сквозила боль. Она пригладила волосья и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо целый давний год, оттого в чем дело? папашка отказывается совещаться мамину смерть, а мне полагается так например с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу спирт привел в ночное время женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это еще кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы моя особа присутствовать молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был в открытую из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы упоительный средство выпить до дна чашу гроб Джилли.

– Двоюродная сеструха подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, в открытую крашеных волос.

– Неужто из первых рук на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель одновременно затем поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был поэтический всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь автор этих строк сие чеканно видела. И начала увлеченно подбирать вещи, пользуясь случаем гадая, как лучше поступить: анонсировать о своем уходе или просто тишком свалить.

Но тут Марик повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… ваш покорнейший слуга собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый сутки совершенно хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо совершить покупку вафля получше.

– Просто изложи нам до сей времени в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать высшая отметка лет.

Кое-кто из сидевших в зале приветливо кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, в отдельных случаях сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая близко Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь поуже не единовременно и не два обсуждали, что, в некоторых случаях порубежный засранец умирает молодым, это особенно хоть в гроб ложись пережить, – заметил Марк. – Как долго ваш брат были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… символически в меньшей степени шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… будет непродолжительное знакомство.

– Уверен, пневмоналгия Луизы от этого ни на копейку не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил бытье самоубийством.

– Ты, наверное, испытала неподдельный шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть специфический молодчик тишины. Такая тишь повисает в комнате, при случае ваша милость говорите людям, считающим, будто бы они знают вовсе по сию пору о смерти любимого человека, что это в отдалении не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал поставить в рамки взаимоотношения с жизнью вновь до нашего знакомства. Я попыталась его убедить и не смогла. Поэтому автор этих строк поехала с ним, так-таки ваш покорный слуга любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми приближенно не кажется. Вот почему пишущий эти строки здесь.

– Смерть ввек бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если всего только твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь зачислить взгляды на жизнь буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу по стечению обстоятельств его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь случается вдоль-поперек высыпать отраву. В нашем доме конца нет мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения надобно сотенка эдак притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг кругом бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин равно как может очутиться внутри них. Ты могла влить ложку дегтя в бочку меда их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – буде быстро полагаться держи кого буддистам, то он совершенно был в силах вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, когда сие мушка или вроде того и Наташа ее как и убила?

– Не хотел бы ваш покорнейший слуга вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я всего лишь тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка точно могла являться чьим-то мужем. Даже ежели симпатия и не Олаф.

– По-моему, нам стоит рисковать отвоевать объяснение в более конструктивное русло, – измученно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась подоспеть семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам сколько-нибудь сильнее о том, как ты и… кто такой сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут ваш покорный слуга нехотя перехватила созерцание Джейка. Он посмотрел на Дафну, в рассуждении сего на меня и едва осязаемо покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила сильнее не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет формироваться дальше. Но мое возмещение на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас дешевле итого хочу попасть в своей бессодержательный квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, деньжата и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением раскидывать монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, нечистый возьми, произошло? Тим сказал нам, мнимый с тобой произошло несчастье. А потом дьявол уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила аз многогрешный и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое метка из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия часть изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен уж оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… разве вам не затруднит переждать меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый руководитель сего бара. Рич Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми дьявол сначала управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых неуд месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся повдоль выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом просто каждую бутылку.

– Хочу доставить вы в известность, что я ни крошечки не фанат работников, до боли сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет заволакивать зеницы на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю пандус крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось замыслить с духом, в навечерие нежели вчинить говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу представить шрамы позднее операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм совсем неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может проистечь первоочередной горемычный случай, но, коли учесть, что вы проработали в нашей компании всего делов ничего, ваш отпуск по болезни что ми невозможно длинным. Это все, что я хотел вы сказать. Чтобы ваша сестра взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую мы их бестолково разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше передача принято. В дальнейшем постараюсь уклоняться несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете высшая отметка минут, я принесу вы ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда некто исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему вслед за сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, Рик Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне в точности банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал весь круг закута в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, тонко проверял создавание гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас на хазу всего-навсего тогда, когда-никогда количество всех пробитых чеков до последнего монета сходилась с наличностью в кассе.

У меня лишше не оставалось времени ботать с посетителями, контролировать на мониторе минута отправления, жертвовать чем забытые паспорта, вглядываться из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь ваш покорнейший слуга инда не успевала прочувствовать досада при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», издание третий. Если посетителя не удавалось кинуть палку в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем звонко извинялся за то, что гостя заставили что-то около долготно ждать. Мы с Карли, в большинстве случаев занятые в это эпоха обслуживанием других клиентов, неуловимо обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня спирт тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные лай с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю сильнее дорогие спиртное и отчитывал, если бы я сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас пока что появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, если автор этих строк сделано заканчивала переодеваться, и встала около со мной под зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую шаг корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу бредень баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы отчетливо были придуманы тем, кто искренне верил, как дублинские деловые нежный пол и кассирши из супермаркетов большей частью ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы муж мужчина увидел меня в таком виде, он бы как следует меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, дай тебе нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, первоначально симпатия хоть сколько-нибудь было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что в этом случае должны вздевать мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин шелковица всего только единодержавно Ричард. И ему нельзя не переносить эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны глядеть на работе определённо порнографические лилипутки.

– В этом парике мы похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще сильно повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут автор услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь как следует не останусь. Я ему туточки устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов трефоль [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив что-то такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли чванно покинула дамскую комнату.

Остаток дня ваш покорный слуга вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, насквозь обессилев затем трудного дня, вдохнула полной грудью отсырелый холодный воздух. Потом стащила жакет – чрезмерно жарко, – по непредвиденным обстоятельствам поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни на лепту не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла басить об Уилле, несмотря на то отдельные люди говорили о своих утратах так, точно бы любимые человеки все еще были неотъемлемой частично их жизни и находились эдак решительно рядом.

– О да, моя Джилли безостановочно что-то около делала.

– Не могу обязать себя уничтожить голосовое извещение брата. Я должен промежуток времени от времени слышать его голос, чтоб не забыть, как он звучит.

– Иногда моя особа слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я пусть даже не решалась молвить во всеуслышание псевдоним Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так ниже заставляли меня реагировать себя мошенницей. Ведь моя особа ухаживала за ним общей сложности полдюжины месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние гоминидэ способны уразуметь стремительную динамику наших отношений за каких-то цифра месяцев? Как объяснить им, благодаря тому ты да я без слов понимали корешок друга? Почему у нас были приманка шутки, близкие секреты и своя, взяться может, суровая правда? И как сильно сии короткие цифра месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось до тех пор забить муж мир, что без него симпатия нимало опустел?

Да и вообще, кой содержание обихаживать и лелеять свою скорбь? Словно неизменно расколупывать рану, не давая ей обычно заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой идея смаковать сие по новой и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей сильнее туточки не будет. В чем пишущий эти строки сейчас утилитарно не сомневалась. А папе аз многогрешный найду почто сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере нынешний вечор пишущий эти строки не буду считать мух в одиночестве преддверие телевизором, с ужасом думая о том, что уже путем дюжина часов хочешь не хочешь, а придется бытийствовать на работе.

– На самом деле его так-таки звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего недалеко со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна капли как настоящая услуги теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты хоть не успеешь бухнуть фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из люрекса:

– Кстати, прекрасный прикид. Очень идет для групповых занятий со скорбящими.

Джейк остановился, с тем закрепить шнурок. Я тоже остановилась и, маленько поколебавшись, сказала:

– Прими мои соболезнования по поводу своей мамы.

Джейк нахмурился:

– Не надо беспричинно говорить. Это как в тюрьме. Там у человека не положено спрашивать, за что возлюбленный сидит.

– Правда? Ой, извини. Я не хотела…

– Расслабься. Я пошутил. Ладно, увидимся на следующей неделе.

Какой-то человек, стоявший прислонившись к мотоциклу, приветственно поднял руку. А когда Джейк подошел к нему, заключил мальчика в медвежьи объятия и поцеловал в щеку. Я даже застыла на месте от неожиданности. В наше срок было ново видеть, с целью благодетель на людях целовал сына, вышедшего из дошкольного возраста.

– Ну и как все прошло?

– Нормально. Как всегда. – Джейк кивнул в мою сторону. – Ой, а это… Луиза. Она новенькая.

Мужчина отзывчиво смотрел на меня, щурясь от лучей вечернего солнца. Высокий, широкоплечий, со сломанным носом и татуировками на правой руке, на лицо смахивающий на бывшего боксера.

– Джейк, была рада познакомиться. До скорого. – Вежливо кивнув отцу Джейка, я помахала рукой и направилась к своей машине.

Но тут моя персона поймала на себе сосредоточенный самцовый зырк и почувствовала, что краснею.

– Вы та самая девушка.

Ох нет , подумала я, врасплох замедлив шаг. Только не здесь.

Я уставилась под ноги, с целью вздумать с духом. Затем невольно повернулась:

– Ладно. Как я сейчас объяснила во время связи с группой, мой друг привык сам по себе полагать решения. А мне оставалось всего-навсего поддерживать его. Но, честно говоря, это отнюдь не та тема, которую ми хотелось бы обдумывать напрямую сейчас, тем более с незнакомым человеком.

Отец Джейка напористо продолжал меня рассматривать. Он даже заслонил тараньки ладонью от солнца.

– Ну, я согласна, что такое не каждый станется понять. Но что было, то было. Сегодня мы не в настроении спорить родной выбор. И вообще, я ужасно устала, у меня был до сей времени оный денек, а теперь автор этих строк прямо-таки хочу домой.

– Не знаю, о чем ваш брат тогда говорите, – склонив голову набок, сказал он. – Хромота. Просто аз многогрешный заметил, что вы хромаете. Вы ведь живете в районе новой застройки на Хай-стрит, да? Вы та самая девушка, что упала с крыши. Март. Апрель.

И я вмиг узнала его.

– Ой… Вы были…

– Парамедик. Из той бригады, которая вам в таком разе подобрала. А я целое гадал, что с вами в дальнейшем стало.

У меня можно подумать скала с души свалился. Я обвела глазами его лицо, волосы, руки, рефлекторно, решительно как собака Павлова, восстановив в памяти мельчайшие подробности – успокаивающие прикосновения его рук, звуки сирены, бледный смрад лимона, – и облегченно вздохнула:

– Все хорошо. Ну, если честно, не совсем хорошо. У меня нагель в бедре, и новый босс – сущий засранец, и я – самочки видите – хожу на занятия группы психологической поддержки в сырой конфессиональный холл дружно с людьми, которые реально, реально…

– Печальные, – подсказал Джейк.

– Бедро восстановится. И уж как следует не помешает вашей танцевальной карьере.

У меня из груди вырвался отрывистый, хриплый смех.

– Ой нет! Нарядом автор этих строк обязана новому боссу. Тому, какой засранец. Обычно автор этих строк таково не одеваюсь. Ладно, проехали. Еще раз спасибо. Ух ты! – Я приложила руку ко лбу. – Надо же, как странно. Ведь вам меня спасли.

– Ужасно по кайфу в который раз вам видеть. Нам не часто удается узнать, что стало с нашими пациентами.

– Вы отлично поработали. Просто… Ну, вы были бог добры ко мне. И я сего в жизнь не не забуду.

– De nada.

– Де – что?

– De nada. Испанский. Пустяки.

– Ну тогда беру близкие болтовня назад. Спасибо за пустяки.

Он улыбнулся, отвернулся и вскинул руку. Рука у него была здоровенная.

Оглядываясь, я так и не поняла, что заставило меня его окликнуть.

– Эй!

– На самом деле меня зовут Сэм, – остановившись, сказал он.

– Сэм, я тогда фактически ненароком упала.

– Вот и хорошо.

– Нет, правда. Понимаю, вы встретили меня на собрании группы психологической поддержки и все такое, но должна вы сказать, я никогда не стала бы кидаться с крыши.

Он окинул меня проницательным взглядом несть повидавшего на своем веку человека, которому не раз приходилось слышать подобные разговоры.

– Что ж, я рад.

С минуту автор нетрудно стояли и смотрели союзник на друга. Затем некто помахал ми рукой:

– Был рад повидаться с вами, Луиза.

Он надел шлем, Джейк взобрался на сиденье за его спиной. И я поймала себя на том, что провожаю глазами отдаляющийся мотоцикл. А поскольку ваш покорнейший слуга продолжала смотреть, то заметила, как Джейк, надевая шлем, удивленно округлил глаза. А затем пишущий эти строки вспомнила, что он говорил на той встрече.

Сексуальный маньяк.

– Идиотка, – сказала моя персона себя и похромала по горячему асфальту туда, где моя автомобиль тайный варилась на вечернем солнце.

Глава 5

Я жила на окраине Сити. А на случай, если бы моя особа в этом сомневалась, лично вследствие отвали был вырыт гигантский котлован, оцепленный строительным забором, на котором было написано: «ФАРТИНГЕЙТ. ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ СИТИ». Мы находились то есть в той самой точке, где к храмам из сверкающего стекла, возведенным для поклонения золотому тельцу, притулились убогие кирпичные дома, в которых разместились магазинчики с восточными пряностями и круглосуточные бакалейные лавки, стриптиз-бары и непотопляемые конторы заказа такси. Мой многоквартирный дворец стоял в окружении складского в виде зданий, удивленно и с опаской смотревших на победное абордаж стекла и стали; их единственной надеждой на спасение были джус-бары для хипстеров и временные магазины, торгующие в розницу. Я никого шелковица не знала, за исключением Самира, хозяина круглосуточного магазинчика, и женщины из булочной; эта женщина ввек приветливо улыбалась, но, похоже, не говорила по-английски.

Вообще-то, такая неназванность меня в полном смысле слова устраивала. Ведь моя особа переехала сюда, в конце-то концов, чтобы спрятаться от прошлого, от неприятного чувства, лже- окружающие знают обо мне буквально все, что можно знать. Но большой крепость начал ступень за ступенью меня менять. Я мало-помалу познакомилась с тем его уголком, кто выбрала для себя, с его ритмом жизни и подводными камнями. Я усвоила, что, даже если подать денег алкашу на автобусной станции, он уже от тебя не отстанет, поселится под дверью твоей квартиры на ближайшие восемь недель. Я усвоила, что ночью переть по своему кварталу смышленнее сумме с крепко зажатыми посреди пальцами ключами и что, когда доводится сходить позднее полуночи за бутылкой вина, умнее всего делов не смотреть в сторону компании парней, меняющих деньжонки недалече «Кебаб корнер». Я научилась засыпать под несмолкаемый гуканье полицейского вертолета над головой.

И я смогла выжить. Ну а кроме того, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что в жизни случаются имущество и похуже.


– Привет.

– Привет, Лу. Ну что, вторично не спится?

– Здесь покамест только лишь червон вечера.

– Так в чем дело?

Натан, давний физиотерапевт Уилла, последние девять месяцев провел в Нью-Йорке, пользуя директора крупной корпорации – мужчину средних лет, с отличной репутацией на Уолл-стрит, четырехэтажным особняком и миозитом. Звонить Натану по ночам во время приступов бессонницы ранее вошло у меня в привычку. Ведь беспричинно нравиться сознавать, что где-то, пес со ним далеко, кушать человек, кой тебя понимает, пускай бы во время беседы с ним пишущий эти строки от времени до времени и чувствовала дыхалка уколы зависти. Все, опричь меня, смогли развиваться дальше. Все, вдобавок меня, отчего-то достигли.

– Ну и как там Большое Яблоко?

– Неплохо? – С его новозеландским акцентом до сей времени утвердительные предложения звучали как вопросительные.

Я улеглась на диван, положив сматываем удочки на спинку.

– Угу. Нельзя сказать, что твой отчёт очень информативен.

– Ладно. Мне подняли зарплату. И это здорово. Через пару недель собираюсь низвергаться домой, наведаться своих стариков. Уже заказал билеты. Что тоже ужас хорошо. Они на седьмом небе от счастья, благодаря тому что что такое? христова невеста родила ребенка. Ой, и я познакомился с классной телкой в баре на Пятой авеню, и мы с ней качественно поладили, но, при случае ваш покорнейший слуга пригласил ее на свидание, она спросила, чем я занимаюсь, и сказала, что встречается токмо с парнями, которые ходят на работу в костюме. – Натан бравурно рассмеялся.

Я тоже слепо улыбнулась:

– Значит, лечебный капот ее не устраивает?

– Выходит, что так. Хотя возлюбленная и заявила, что если бы моя персона был настоящим доктором, то она, оказываться может, еще подумала бы. – Он снова засмеялся. Его хладнокровию дозволяется было лишь только позавидовать. – Девицы такого сорта становятся жуть говнистыми, разве твоя милость не водишь их по крутым ресторанам и все такое. Так что отличается как небо через земли об этом вмиг узнать. А как ты?

– Живу потихоньку. Типа того, – пожала автор этих строк плечами.

– Ты по-прежнему спишь в его футболке?

– Нет. Она им лишше не пахнет. И если честно, уже стала чуточку пованивать. Я выстирала ее и завернула в папиросную бумагу. Но для совсем плохих дней у меня остался его джемпер.

– Хорошо, когда-когда под рукой очищать взять что-то, за что позволяется зацепиться.

– Да, и я пока что хожу на групповую психотерапию.

– Ну и как тебе?

– Жуть! Я чувствовала себя мошенницей. – Натан упорно ждал, ноне мы поправляла подушку под головой. – Натан, а что, если бы автор этих строк самоё себя накручиваю? Иногда ми кажется, что я вообразила себя то, ась? посредь нами не было. Как можно было круглым счетом безгранично воспылать страстью человека за такое короткое время? И вообще, если автор думаю о нас с Уиллом, то у меня невольно возникает вопрос: мы действительно любили побратанец друга или все профессия в аберрации памяти? И чем пуще проходит времени, тем сильнее ми начинает казаться, что эти полдюжины месяцев не мудрствуя лукаво странный… сон.

– Тебе сие не приснилось, подруга, – крошку помолчав, произнес Натан.

Я потерла покрасневшие глаза:

– Неужели моя особа всего только одна такая? Кто до сих пор в такой мере изо всех сил тоскует по нему?

Натан вновь помолчал.

– Не-а. Он был хорошим парнем. Можно сказать, лучшим.

Вот это-то ми и нравилось в Натане. Он спокойно относился к длинным паузам в телефонных разговорах. Я села и высморкалась.

– Так или иначе, я не уверена, что буду навещать занятия. Похоже, групповая психотерапия не для меня.

– Лу, но попробовать все же стоит. Нельзя судить, поможет сие тебе или нет, по одному занятию.

– Ты говоришь решительно как мой папа.

– А что? В здравом смысле ему не откажешь.

Я подскочила от звонка в дверь. Единственной, кто за все сие минута позвонил в мою дверь, была госпожа Неллис из двенадцатой квартиры, которая один раз крат принесла ми мою корреспонденцию, рано или поздно это он перепутал нашу почту. Но сейчас ваш покорный слуга сомневалась, что в столь запоздалый время возлюбленная уже бодрствует. И мне по ошибке не приносили ее еженедельника «Куклы времен королевы Елизаветы I».

В дверь сызнова позвонили. А затем в третий раз, архи настойчиво.

– Мне надо идти. Кто-то ломится ко мне.

– Не вешай носа, подруга! Все будет хорошо.

Я положила мобильный телефон и осторожно поднялась. У меня тута не было друзей. И я до этих пор не успела придумать, как обзавестись друзьями, кабы твоя милость переехал в новый оторвановка и до вечера занят на работе. А если бы шнурки решили скоропостижно нагрянуть, так чтобы вывезти меня назад в Стортфолд, они сделали бы сие днем, ибо десятая спица из них не любил обещать машину в темноте.

Я продолжала ждать, в глубине души надеясь, что звонивший поймет свою ошибку и уйдет. Но звон продолжался, режущий и непрерывный, ровно стоявший за дверью прислонился к звонку плечом.

Тогда автор встала и подошла к двери:

– Кто там?

– Мне надо с вами поговорить.

Девичий голос. Я глянула в глазок. Девушка смотрела себя под ноги, потому автор этих строк успела уловить только что длинные светло-каштановые шерсть и мешковатую кожаную куртку. Девушка несколько покачивалась и терла нос. Пьяная?

– Думаю, вы ошиблись квартирой.

– Вы Луиза Кларк?

Я замерла.

– Откуда вы установлено мое имя?

– Мне надо с вами поговорить. Не могли бы ваш брат прямо-таки вскрыть дверь?

– На дворе ранее ночь. Половина одиннадцатого.

– Угу. Вот почему ми не хотелось бы отражать на лестнице.

Но я колебалась. Я уже довольно давненько на этом месте гомзиха и знала, что нельзя отверзать плита незнакомым. В этом районе города тебе в квартиру весь был способным звякнуть вероятностный наркоман, дабы взмолиться денег. Но эта девчурка говорила весь компетентно и явно не принадлежала к асоциальным элементам. И была адски молодой. Слишком юный для журналистки, которую могла заразиться деяния бывшего финансового гения, решившего кончить житьё-бытьё самоубийством. Слишком молодой, с тем этак время упущено гулять. Я склонила голову набок, пытаясь разглядеть, нет ли недалеко с ней кого-нибудь еще. Вроде бы нет.

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно?

– Но только не здесь.

Я открыла дверь, в какой степени позволяла цепочка, оказавшись с лица к лицу с непрошеной гостьей.

– Нет, так дело не пойдет. Я не буду побеседовать от кем по душе сквозь порог.

Судя по детской пухлости щек, ей явно было не больше шестнадцати. Длинные блестящие волосы. Долговязая, тощие айда обтянуты черными джинсами. Дурацкая подводка для глаз, а личико хорошенькое.

– Итак… Как, ты сказала, тебя зовут? – спросила я.

– Лили. Лили Хотон-Миллер, – вздернув подбородок, сказала она. – Послушайте, я хочу перекинуться словом с вами о своем отце.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Я не знаю никого нет по имени Хотон-Миллер. Должно быть, тебе нужна какая-то другая Елизавета Кларк.

Я попыталась затянуть дверь, но она сунула в щель джурапки туфли. Я возмущенно вытаращилась на юную нахалку.

– Его вовсе не так зовут, – произнесла симпатия с таким видом, лже- говорила с законченной дебилкой, а когда продолжила, лупилки ее загорелись яростным огнем. – Его зовут Уилл Трейнор.


Лили Хотон-Миллер стояла промеж моей гостиной и разглядывала меня с беспристрастным интересом ученого, изучающего новоявленный личина навозного червя.

– Ух ты! А что сие на вас такое надето?

– Я… автор работаю в ирландском пабе.

– Танцуете на шесте? – Явно потеряв ко мне интерес, она медленно развернулась и обвела глазами комнату. – Вы что, воистину после этого живете? А где ваша мебель?

– Я… только лишь зачем переехала.

– Один диван, одинокий телевизор, две коробки книг? – Она кивнула на стул, на котором мы сидела, пытаясь отдохнуть и переварить услышанное.

Я встала:

– Пойду налью себя выпить. Ты чего-нибудь хочешь?

– Кока-колу. Если, конечно, у вас не найдется вина.

– А сколько тебе лет?

– А почему вы сие интересует?

– Ничего не понимаю… – Я остановилась у кухонного прилавка и растерянно покачала головой. – У Уилла не было детей. А иначе автор непременно бы об этом знала. – Я нахмурилась, резко заподозрив подвох. – Это что, какая-то шутка?

– Шутка?

– Мы с Уиллом бессчетно говорили. Он бы ми по правилам сказал.

– Ага. Выходит, что нет. И мне нужно перемолвиться о нем с кем-нибудь, кто не будет течь в истерику при упоминании его имени, как все оставшиеся конечности моей семьи. – Она взяла с каминной армия открытку от мамы и снова положила на место. – Я бы не сказала, что это шутка. Хотя нет. Мой настоящий папа – какой-то грустный слепой в инвалидном кресле. Типа аж смешно.

Я протянула ей лампада воды:

– Но кто… кто такой твои родители? Я имею в виду, кто твоя мама?

– А у вас, случайно, нет сигаретки? – Она принялась погуливать из стороны в другую по комнате, трогая всё-таки подряд, беря в руки мои немногочисленные личные принадлежности и снова возвращая их на место. Когда пишущий эти строки покачала головой, она сказала: – Мою маму зовут Таня. Таня Миллер. Она замужем за моим отчимом, которого зовут Фрэнсис Тупой Урод Хотон.

– Милое имя.

Она поставила стакан, вытащила из кармана куртки пачку сигарет и прикурила одну. Я хотела сказать, что у меня в родных местах не курят, но от растерянности не нашла подходящих слов, а потому прямо-таки открыла окно.

Я не могла отвлечь от нее глаз. Сейчас, приглядевшись повнимательнее, я действительно заметила некое согласие с Уиллом. Те же голубые глаза, тот же сладкий фон волос. Знакомая слог казнить при помощи повешение подбородок при разговоре, обычный пристальный взгляд. А может, я просто видела то, что мне желательно видеть? Она посмотрела в окно на улицу внизу, открыто думая о чем-то своем.

– Лили, в навечерие нежели автор сих строк продолжим, я бы хотела кое-что…

– Я знаю, что он умер. – Она сильно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма. – Одним словом, вот как я сие выяснила. По телевизору показывали кинодокументальный лента об эвтаназии, и они упомянули его имя, мамуся нечаянно ни с того ни с сего вводные положения истерить и кинулась в ванную, Урод езжай за ней, а я осталась вслушиваться под дверью. Мама была несложно в шоке, тем невыгодный менее симпатия убеждения не имела, что он оказался в инвалидном кресле. Я все слышала. Конечно, воспрещено сказать, примерно аз многогрешный не знала, что Урод не мой биологический отец. Мама говорила, что мой биологический папа был настоящим засранцем и даже слышать обо мне не хотел.

– Уилл не был… засранцем.

Она передернула плечами:

– По рассказам, из что-что явствует вроде бы так. Но в любом случае, от случая к случаю пишущий эти строки пыталась задавать ей вопросы, она начинала волноваться и говорить, что я знаю все, что мне полагается по штату знать, и что Урод Фрэнсис стал для меня прекрасным отцом, таким, каким Уиллу Трейнору и не снилось, и что не выделяя частностей мотив закрыта.

Я сделала глоточек воды. Мне еще сроду что-то около весьма не хотелось выпить.

– Ну и что твоя милость сделала?

Она пожала плечами и снова затянулась сигаретой.

– Я, естественно, прогуглила его. И нашла вас.


Мне надо было побыть одной. Надо было терпеть услышанное. Слишком бессчетно для одного раза. Новости попросту свалили меня с ног. Я не знала, что и думать об этой ершистой девушке, разгуливавшей по моей гостиной и буквально наэлектризовавшей пятый океан вокруг.

– Значит, он совсем обо мне ни ложки не говорил, да?

Я во все ставни смотрела на ее балетки, до черта потрепанные, что их сама исходила в них повдоль и поперек всегда лондонские улицы. И у меня сразу возникло такое чувство, предлогом меня пытаются засадить на крючок.

– Лили, какое количество тебе лет?

– Шестнадцать. А я взять немножечко на него похожа? Я видела снимки в «Гугле», но, может, у вас питаться его фото? – Она обвела глазами гостиную и остановила взор на сложенных в углу коробках. – А что, вы еще не распаковали ваши фотографии?

Она покосилась на сложенные в углу картонные коробки. А что, неравно возлюбленная начнет рыться в моих вещах и найдет свитер Уилла? Я почувствовала шуб паники.

– Хм. Лили. Слишком литоринх несть впечатлений для одного вечера. И если твоя милость та, за кого себя выдаешь, тогда… нам очищать о чем поговорить. Но сейчас сейчас около одиннадцать, так что давайте отложим беседа на более удобное время. А где твоя милость живешь?

– Сент-Джонс-Вуд.

– А… Хм… Твои родители, надо быть, уже волнуются. Почему бы тебе не оставить кровный выпуск телефона, чтобы мы…

– Я не могу исходить домой. – Она повернулась к окну и отработанным щелчком пальцев выкинула хапец в окно. – Откровенно говоря, я… ми не следовало в этом месте находиться. По идее, я должна существовать в школе. Я учусь в пансионе. Они уже жив не буду меня обыскались. – Она вытащила телефон, посмотрела на экран и, разъяренно нахмурившись, сунула вертушка наоборот в карман.

– Ну, я… не знаю, чем еще могу взяться тебе полезна…

– Я тут подумала, может, мне лучше остаться здесь. Хотя бы на эту ночь? И тогда ваша милость смогли бы до этих пор что-нибудь о нем рассказать.

– Остаться здесь?! Нет. Нет. Прости, но это невозможно. Я ведь тебя совершенно не знаю.

– Но зато ваша милость знали мой папу. Вы действительно считаете, предлогом некто был не в курсе, что у него глотать дочь?

– Тебе минута домой. Послушай, ну позвоним твоим родителям. Чтобы они за тобой приехали. Давай что-то около и сделаем, а я…

Она негодующе уставилась на меня:

– Я думала, вы мне поможете.

– Лили, я обязательно тебе помогу. Но это не дело…

– Значит, вы мне не верите, да?

– Я понятия не имею, чем могу…

– Вы просто не хотите помочь. Вы ничего не хотите делать. И разве ваша милость примерно что-нибудь рассказали ми о папе? Ничего. И разве ваша сестра ми взять однова помогли? Нет. Спасибочки.

– Да ладно тебе… Это несправедливо… Мы ведь только…

Но она швырнула в окно стоит на повестке дня окурок, качественно развернулась и вышла из комнаты.

– Что? Куда твоя милость идешь?

– Ой, вам-то который за печаль? – ответила она, и прежде нежели пишущий эти строки успела обнаружить рот, входная проем с шумом захлопнулась. Лили исчезла.


Я неподвижно сидела на диване, пытаясь уложить в голове произошедшее, баритон Лили снова медленно продолжал журчать у меня в ушах. Я не ослышалась? Я снова и снова, невзирая на гул в голове, в глубине души прокручивала сотрясение воздуха Лили.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Мама Лили, очевидно, сказала ей, что Уилл не захотел узнавать дочь. Нет, он непременно сказал бы мне, адью спирт в курсе. У нас не было дружок от друга секретов. Ведь наш брат могли бредить обо всем на свете, опять-таки так? И все же меня раздирали сомнения. А что, коли назло моим ожиданиям Уилл не был со мной до конца откровенен? Неужели дьявол был ловок с корнем протранжирить из головы оный факт, что у него вкушать дочь?

Когда мы поняла, что горькие мысли назойливо крутятся в голове, я сдалась и взяла в руки ноутбук. Уселась по-турецки на диван и набрала в поисковике: «Лили Хоутон-Миллер», но, не получив результата и попробовав порядком вариантов написания фамилии своей гостьи, остановилась напоследях на «Лили Хотон-Миллер», потом зачем искатель выдал ми результаты хоккейных матчей, опубликованные школой под названием «Аптон Тилтон» в графстве Шропшир. Я открыла картинки – и пожалуйста, Лили собственной персоной: серьезная девчура в строю улыбающихся юных хоккеисток. «Лили Хотон-Миллер отважно, пусть бы и не слишком удачно, играла в защите». Снимок двухлетней давности. Школа-пансион. Ну да, она говорила, что сейчас должна была составлять в пансионе. Но это единаче ни на волос не означало, что Лили имеет какое-то позиция к Уиллу или что ее мамаша всерьёз говорила правду о том, чья она дочь.

Тогда мы сузила отыскивание до «Хотон-Миллер» и нашла короткую заметку о посещении Фрэнсиса и Тани Хотон-Миллер банкета в отеле «Савой», а также датированный годом вперед представление на получение разрешения на строительство винного погреба в доме в Сент-Джонс-Вуде.

Немного подумав, я набрала «Таня Миллер» и «Уильям Трейнор» и неожиданно попала на страницу в «Фейсбуке», открытую восемнадцать месяцев отдавать выпускницами Университета Дарема, где несколько женщин, имена которых что-то заканчивались на «елла»: Эстелла, Фенелла, Арабелла, – обсуждали гроб Уилла.


Я не поверила, в некоторых случаях узнала об этом из выпуска новостей.

Из всех людей именно – он! Покойся с миром, Уилл.

Жизнь прожить – не поле перейти. Вы ведь знаете, что Рори Эпплтон погиб на островах Теркс и Кайкос во время крушения быстроходного катера.

Изучал географию? Рыжеволосый такой?

Нет, философию, политику, экономику.

По-моему, я с ним целовалась на балу для первокурсников. Огромный язык.

Фенелла, я вовсе не нахожу сие смешным. Это неприлично.

И вообще, бедняга сейчас умер.

А вы не Уилл Трейнор гулял с Таней Миллер огульно новейший курс?

Не понимаю, с каких щей сие непотребно апострофировать кого о том, что я, возможно, целовалась с кем-то, только лишь потому, что ему было предопределено умереть.

Я решительно не заставляю тебя списывать историю. А вдруг сие прочтет его благоверная и ей хорошенького понемножку нож острый узнать, что ее вечный лизался с какой-то девицей из «Фейсбука».

Уверена, она знает, что у него был большой язык. Она ведь была его женой.

Рори Эпплтон был женат?

Таня вышла замуж за какого-то банкира. Мне всегда казалось, что они с Уиллом безусловно поженятся. Роскошная пара.


Я кликнула на ссылку, и тут же выскочила позитив улыбающейся блондинки, тонкой как тростинка, с высокой прической; она стояла на ступенях совет регистрации с темноволосым мужчиной постарше. А несколько на известном расстоянии виднелась хмурая девча в тюлевом платье. Девочка однозначно напоминала Лили Хотон-Миллер, с которой ваш покорный слуга лишь только почто познакомилась. Но фотография была семилетней давности, и, по правде говоря, на ней могла составлять запечатлена любая другая надутая юная подружка невесты с длинными светло-каштановыми волосами.

Я еще единожды прочитала данные и закрыла ноутбук. И что ныне прикажете делать? Если возлюбленная всерьёз доченька Уилла, может, годится сковаться со школой? Хотя пишущий эти строки не сомневалась, что в подобных закрытых заведениях несомненно существуют домашние распорядок по поводу незнакомцев, интересующихся девочками-подростками.

А вдруг сие какая-то афера? Ведь Уилл был весьма состоятельным человеком. А потому тезис о том, что кто-то разработал хитроумный план, с тем приобрести взяв семь раз Уилла на деньги, вовсе не лишена вероятности. Когда отцовский кореш Чоки умер от сердечного приступа, семнадцать засранец заявились на поминки, ради сказать вдове, что он проспорил им деньги.

Нет, надлежит состоять на редкость осторожной. Водан ошибочный шаг – и я который раз окунусь в пучину боли и страданий.

Но когда автор этих строк легла в кровать, мне показалось, так сказать напев Лили эхом разносится по пустой квартире.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Глава 6

– Простите, у меня хронофор не сработал. – Я пулей пролетела мимо Ричарда, одергивая на ходу синтетическую юбку.

– Вы опоздали на сорок высшая оценка минут. Это неприемлемо.

Восемь тридцатник утра. И как я успела заметить, мы с Ричардом были единственными живыми людьми в баре.

Карли уволилась. Причем пусть даже не потрудилась известить об этом Ричарду лично. Она просто послала ему эсэмэску, что забросит чертову униформу в конце недели, и так как ей задолжали плату за чертов двухнедельный отпуск, она предлагает возьми хоть сие в зачет тех двух недель, которые надобно отделать со временем подачи заявления об уходе. «Если бы симпатия потрудилась овладеть должностную инструкцию для персонала, – бушевал Ричард, – то наверняка бы знала, что брать неутилизованный реализация в зачет отработки ни капельки неприемлемо. Смотри раздел третий, все ясно как божий день, ЕСЛИ БЫ симпатия потрудилась приехать в текст. И чертыхаться как и в полной мере неприемлемо».

Теперь ему придется содеять фаланга официальных процедур, предусмотренных для поиска замены.

Что означало: в эту пору не будут закончены сии самые процедуры, подвизаться придется только мне. И Ричарду.

– Простите. У меня кое-какие… проблемы дома.

Я резко проснулась в семь тридцать, в течение нескольких минут пытаясь вспомнить, в какой стране нахожусь и как меня зовут. А потом моя особа невыразительно лежала в постели, не в состоянии пошевелиться, и перебирала в памяти перипетии вчерашнего вечера.

– Хорошие рабочая сила не тащат за собой свои проблемы на рабочее место, – пропел Ричард, протискиваясь мимо меня с блокнотом в руках.

Я смотрела ему вслед, раздумывая над тем, есть ли у него не выделяя частностей дом. Похоже, он проводил затем не слишком счета времени.

– Ага. Ну, хороший староста не заставляет своих подчиненных быть беременным униформу, которую пусть даже стриптизерши сочли бы очень вульгарной, – пробормотала я, стуча на кассовом аппарате код, а свободной рукой поправляя посад юбки с люрексом.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Нет, я не глухой.

– Я сказала, что непременно учту на будущее. Спасибо, что напомнили, – слащаво улыбнулась пишущий эти строки Ричарду.

Он задержал на мне мнение на несколько секунд дольше, чем требовалось, а затем сказал:

– Уборщица вновь заболела. Поэтому, предварительно нежели воспрянуть за стойку бара, вам придется упрятать сильный туалет.

Его взгляд был упорным, он словно бросал ми вызов, заставляя даже отчего-то сказать. Я мысленно напомнила себе, что не могу утерять эту работу.

– Ладно, – сглотнула я.

– Кстати, в третьей кабинке мелкий беспорядок.

– Чудненько, – бросила я.

Он развернулся и удалился к себе в кабинет. И пока дьявол шел, я мысленно посылала ему вдогонку огненные стрелы вуду.


– Сегодня скопление нашей группы посвящено чувству вины. За то, что остался жить, за то, что сделал недостаточно… Именно смак вины по большей части и мешает нам складываться дальше.

Мара подождал, временно автор сих строк не пустим по кругу жестяную коробку с печеньем, и наклонился во всем веточка вперед, настороженно сжав руки. Он проигнорировал негромкий перегуд недовольства, вызванный самоочевидно не сливочным печеньем «Бурбон».

– Я был что-то около несдержан с Джилли, – нарушил тишину Фред. – Я имею в виду, если у нее началась старческая деменция. У нее появилась норов установлять грязные тарелки в кухонный шкаф, а я находил их минуя изрядно дней… и, совестно сказать, кричал на нее. – Он вытер глаза. – Ведь попервоначалу возлюбленная была безупречной хозяйкой. И это горше всего.

– Фред, тебе пришлось долгие годы вытерпеть деменцию Джилли. И надо существовать сверхчеловеком, воеже не испытывать чудовищного напряжения.

– Грязные тарелки даже кого могут познакомить с ума, – заметила Дафна. – Наверное, я тоже орала бы что-нибудь ужасное.

– Но ведь в том не было ее вины, так-таки так? – Фред поерзал на стуле. – Теперь мы неумолчно думаю об этом. Мне хочется обратить период вспять. Надо было без затей омыть тарелки и ничего ей не говорить. А вместо того ради кричать, сильно ее обнять.

– А я ловлю себя на фантазиях о мужчинах в метро, – призналась Наташа. – Иногда я, спускаясь по эскалатору, переглядываюсь с кем-нибудь, кто поднимается. С первым встречным мужчиной. А затем, еще не успев допетрить до платформы, я начинаю выстраивать в голове наши отношения. Ну, вы понимаете, будто спирт бежит за мной наземь по эскалатору, так как знает, что между нами возникла некая магическая связь, и вот автор сих строк стоим и смотрим дружок на друга посредь толпы на линии Пикадилли, а затем отправляемся купно выпить, и не успеваешь оглянуться, как…

– Похоже на фильмы Ричарда Кертиса, – заметил Уильям.

– Мне нравятся фильмы Ричарда Кертиса, – сказал Сунил. – Особенно жутик об актрисе и том мужчине в штанах.

– «Шепердс-Буш», – сказала Дафна.

Возникла короткая пауза.

– Дафна, полагаю, ты имела в виду «Ноттинг-Хилл», – улыбнулся Марк.

– А мне лишше нравится модифицирование Дафны. Ну что? – фыркнул Уильям. – Что, уж и посмеяться нельзя?

– …А потом аз многогрешный представляю, что мы женимся, – продолжила Наташа. – Но затем, нет-нет да и в мыслях аз многогрешный уж стою прежде алтарем, меня внезапно что током пронизывает: «Что я делаю?! Олаф умер лишь три лета назад, а я сейчас фантазирую о других мужчинах».

Марик откинулся на спинку стула:

– А ты не находишь, что после трех полет жизни в одиночестве сие в полном смысле слова естественно? Фантазировать о других мужчинах?

– Но если бы ваш покорнейший слуга всерьёз любила Олафа, то вряд ли стала бы воображать о ком-то еще.

– Мы живем не в Викторианскую эпоху, – заметил Уильям. – И ты не обязана до скончания века таскать печаль по усопшему мужу.

– Но если бы мы умерла первой, мне бы не хотелось, воеже Олаф в кого-то влюбился.

– Да ты все равно не узнаешь, – бросил Уильям. – Ты ведь будешь ранее на том свете.

– А как насчет тебя, Луиза? – Маркуша заметил, что я молчу. – Тебя мучает вкус вины?

– А нельзя ли… Нельзя ли потолковать о чем-нибудь другом?

– Я католичка, – заявила Дафна. – И чувство вины возникает у меня постоянно. Это все монахини, ну, вы знаете.

– Луиза, а чем тебе неприятна сегодняшняя тема?

– Милочка, а тебя что, равным образом воспитывали в монастыре?

Я сделала глоточек кофе, ощущая на себя миропонимание присутствующих. Ну давай же! Я опасно сглотнула:

– Тем, что я не смогла его остановить. Иногда ми кажется, если бы автор этих строк была поумнее… Или отнеслась бы ко всему по-другому… Или была бы лучше… Ну, я не знаю. Наверное, отпустило во всем.

– Ты винишь себя в смерти Билла, благодаря тому что почто веришь, мнимый могла бы его остановить?

Я потянула за вылезшую из подола нитку. И когда дратва оказалась у меня в руках, я почувствовала, что одновременно освободилась от неких внутренних запретов.

– А еще в том, что мой вид жизни далек от того, что я ему обещала. Я чувствую себя виноватой в том, что он в конечном счете оплатил ми покупку квартиры, в то время как моя сеструха вовек не сможет сделать возможным себя собственное жилье. И в том, что мне не нравится моя квартира, однако автор не чувствую ее своей. Я даже не хочу сделать вслед за тем уют, потому симпатия ассоциируется у меня с тем фактом, что У… Билл умер, а я в каком-то смысле осталась в выигрыше.

– Ты не должна терпеть угрызениями совести через недвижимости, – нарушила воцарившуюся тишину Дафна.

– Я бы не отказался, дай тебе кто-нибудь оставил ми квартиру, – сказал Сунил.

– Но вам не кажется, мнимый сие усердствовать ужак неестественный конец? Человек умирает, с головы извлекает из этого определительный урок, двигается следом и даже в результате получает чудесную награду. – Теперь мы говорила не думая. – Но я околесица не сумела сделать. Провалилась по всем статьям.

– А мой батяня как с кем-нибудь переспит, так сразу плачет, вследствие чего что-то сие не мама, – выпалил Джейк, смотря на нас из-под падавшей на глаза челки. – Он охмуряет женщин, в надежде сложить их в постель, а затем страдает и кается. Словно если бы возлюбленный бросьте вкушать смак вины задним числом секса, то тогда однако о’кей.

– Значит, ты считаешь, что чувство вины служит ему некой опорой в жизни?

– Я просто считаю, или ты занимаешься сексом и радуешься, что занимаешься сексом…

– Вот я бы в точности не чувствовал себя виноватым, если бы занимался сексом, – не выдержал Фред.

– Или ты относишься к женщинам из гуманных побуждений и тогда не мучаешься угрызениями совести. Или ты не выделяя частностей ни с кем не спишь и трепетно хранишь мнема о маме до тех пор, доколе в сущности не будешь выпивши ворошиться дальше. – При слове «трепетно» крик Джейка сломался, и он стиснул зубы.

К этому времени автор сих строк сделано успели акклиматизироваться к тому, что время от времени у членов нашей группы паче чаяния каменеют лица, и, следуя негласному кодексу чести, торопко отворачивались, чтобы, не дай бог, не увидеть непрошеную слезу.

– Джейк, а ты говорил папе о том, что чувствуешь? – ласково спросил Марк.

– Мы с ним не говорим о маме. Понимаете, с ним весь в порядке, сей поры я не упоминаем ее имени.

– Тебе беспременно горько пахнуть в одиночку такую ношу.

– Угу. Ну… вишь потому-то ваш покорнейший слуга и здесь. Ведь так?

На секунду в комнате получается тихо.

– Джейк, солнышко, скушай печенье, – в конце концов сказала Дафна, и мы по новой пустили коробку по кругу, отдаленно успокоившись, в отдельных случаях Джейк взял печенюшку.

Я продолжала не далеким через каковой мысли о Лили. И даже пропустила мимо ушей сознание Сунила о рыданиях в кондитерском отделе супермаркета, но успела своевременно учинить сочувственное харя впоследствии рассказа Фреда о том, как он, надув бездна воздушных шариков, в одиночестве справлял с утра до ночи рождения Джилли. Теперь, после серия дней, та встреча с Лили ранее начинала замечаться ми сновидением, ярким и сюрреалистическим.

Откуда у Уилла могла приходить дочь?


– Вы сегодня какая-то невеселая.

Я шла по парковке к своей машине и, наткнувшись на отца Джейка, стоявшего близко своего мотоцикла, остановилась стойком в противовес него.

– У нас были учеба по излечению скорби. И вряд ли дозволено ожидать, что я стойком на пороге исполню чечетку.

– Что ж, полностью справедливо.

– Это не то… в чем дело? вам думаете. Я хочу сказать, деятельность не во мне. А в… одном подростке.

Он поискал глазами отставшего от меня Джейка:

– Ладно. Тогда моя особа вы сочувствую. Хотя, с вашего позволения, вы явно чрезмерно молоды, с намерением вмещать ребенка подросткового возраста.

– Ой, что вы! Она не моя. Просто все… этак запутанно.

– Я с удовольствием дал бы вы благоустроенный совет. Но не знаю, в чем существо дела. – Он сделал стадия вперед, заключив Джейка в объятия, мальчоночек скорчил недовольную мину, но стерпел.

– Ну как, молоденький человек, ты в порядке?

– Отлично.

– Отлично, – покосившись на меня, повторил Сэм. – Ну вот, паки двадцать пять. Стандартный отповедь подростка на любой вопрос. Война, голод, увеличение в лотерею, сделка слава. И все без затей отлично.

– Сегодня меня не надо забирать. Я иду к Джулс.

– Может, за всем тем тебя подкинуть?

– Она живет пошел прочь в том доме, – показал Джейк. – Я как-нибудь и сам дойду.

У Сэма на лице не дрогнул ни один мускул.

– Может, в следующий крата пошлешь ми эсэмэску? Чтобы ваш покорнейший слуга не тащился вследствие полный остров и не тратил зря время.

Джейк передернул плечами и пошел вперед, закинув заплечный мешок на спину. Мы молча проводили его глазами.

– Ну что, увидимся позже? Да, Джейк?

Джейк, не оглядываясь, поднял руку.

– Ну ладно, – сказала я. – Вот теперь я, кажется, чувствую себя немного лучше.

В ответ Сэм всего лишь на волоске примечательно покачал головой. Он посмотрел вдогон Джейку с таким видом, якобы ему не хотелось ослаблять его от себя.

– У него часом бывают тяжелые дни, – сказал Сэм и, повернувшись ко мне, добавил: – Луиза, вы не против пьяный со мной кофей или чего-нибудь еще? Чтобы ваш покорнейший слуга не чувствовал себя законченным лузером. Вас ведь Лиза зовут, да?

Я вспомнила, что говорил Джейк на сегодняшней встрече.

В пятницу понтифекс привел ко дворам эту чокнутую блондинку по имени Мэг, которая просто-напросто помешалась на нем. И пока папочка был в душе, она все выпытывала у меня, говорил ли симпатия о ней в ее отсутствие.

Сексуальный маньяк. Но вполне милый, и именно симпатия в этом случае собрал меня по частям в машине «скорой помощи», и вообще, альтернативным вариантом было испортить огульно вечерок дома, гадая о том, что происходит в голове у Лили Хотон-Миллер.

– Ладно, ежели наша сестра будем балакать о чем угодно, но только не о несносных подростках.

– А мы можем перекинуться словом о вашем прикиде?

Я посмотрела на свою зеленую юбку с люрексом и ирландские балетные туфли.

– Нет, конечно.

– Ну ладно, испытание не пытка, – сказал он, оседлав мотоцикл.


Мы устроились на улице, за столиком пустого бара рукой подать от моего дома. Он пил угольный кофе, я – плодовый сок.

Теперь, в отдельных случаях не надо было уворачиваться от машин на парковке и лежать привязанной к больничной каталке, у меня появилась допустимость втихую рассмотреть его. Я сразу обратила чуткость на красноречивую горбинку на носу и прищуренные ставни числа повидавшего в этой жизни человека, которого тяжко удивить. Он был высоким, широкоплечим, внешность лица, пожалуй, погрубее, чем у Уилла, движения довольно экономные, будто некто опасался хоть сколько-нибудь разобрать или повредить. А еще ему безусловно сильнее нравилось слушать, чем говорить. Может, занятие было особенно в этом, а может, я просто отвыкла от мужского общества, но я поймала себя на том, что буквально не закрываю рта. Я говорила о своей работе в баре, заставляя его гагарить над Ричардом Персивалем и моим ужасным нарядом, и о том, как странно паки быть дома, о папиных плоских шутках, о дедушке, с его пончиками, и о племяннике, с его нетривиальным подходом к использованию синего маркера. Я трещала без умолку, четко понимая, что я, как обычно, не сказала о самом главном: об Уилле, о вчерашней сюрреалистической встрече, да и вообще о себе. С Уиллом я могла совсем не думать, то я сказала или нет. Говорить с ним было все равно зачем дышать. И вот сегодня моя персона умудрилась суммарно о себе ни плошки не сказать.

А этот старец легко кивал в нужных местах и, наблюдая за медленным густо транспорта, пил кофе, чисто для него было в порядке вещей находиться за столиком рядом с тараторящей без остановки малознакомой женщиной в зеленой мини-юбке с люрексом.

– Как там твое бедро? – поинтересовался он, рано или поздно ваш покорный слуга в конце концов иссякла.

– Ничего. Хотя было бы неплохо, если бы автор перестала хромать.

– До свадьбы заживет, необходимо всего-навсего проделать путь котировка физиотерапии. – (И я заново услышала голос, звучавший тут в машине «скорой помощи». Спокойный, уверенный, обнадеживающий.) – А что с остальными травмами?

Я машинально опустила глаза, словно бы обладала способностью наблюдать чрез одежду.

– Тоже неплохо, буде не обращать внимания на то, что меня всю личиной изрисовали ярко-красной шариковой ручкой.

– Тебе порядочно повезло, – кивнул Сэм. – Это было вновь так падение.

И тут на меня по новой накатило. Леденящий ужас, подступающий к горлу. Воздух под ногами. Никогда не знаешь, что будет, в отдельных случаях упадешь с большой высоты .

– Я вовсе не пыталась…

– Ты это сделано говорила.

– Но я не уверена, что мне всё-таки поверили.

Мы обменялись смущенными улыбками, и у меня неумышленно возник вопрос: а что, если бы дьявол в свою очередь не поверил?

– Итак… а тебе много раз нельзя не отбирать людей, упавших с крыши?

Он медленно покачал головой и рассеянно посмотрел вдаль.

– Мне приходится отбирать исключительно куски. И я беда рад, что в твоем случае нам все же посчастливилось сии куски составить.

Мы еще крошку помолчали. Мне хотелось удлинить разговор, но я так отвыкла торчать тет-а-тет с мужчиной – по крайней мере, в трезвом виде, – что неожиданно почувствовала набег робости, мой рот открывался и закрывался решительно как у золотой рыбки.

– Ты вроде собиралась потрепаться о каком-то подростке? – пришел ми на помощь Сэм.

Боже, какое притупление держать мочь как например с кем-то открыть и при этом не казаться полоумной хоть самой себе. Я рассказала ему о ночном стуке в дверь, о той странной встрече, об информации, найденной мной в «Фейсбуке», а также о бегстве девочки, заставшем меня врасплох.

– Ну и дела, – когда-никогда аз многогрешный закончила, задумчиво протянул он. – Это просто… – Он едва осязаемо покачал головой. – Ты думаешь, она действительно та, за кого себя выдает?

– Она немножко на него похожа. Но, если честно, не знаю. Может, я выискиваю знаки судьбы? Может, без труда стараюсь выискать его внешний облик в ком-то другом? И поэтому вижу то, что хочу видеть. Вполне вероятно. У меня без дальних разговоров будто разъезд личности. С одной стороны, я радуюсь, что Уилл оставил принадлежащий отметина на земле, а с другой – переживаю, что снова облажалась. Ну а посередине целенький сомнение самых разных эмоций. Типа если бы симпатия точно его дочь, то тогда какая сие ужасная несправедливость, что он ее никогда в жизни не видел. Ну и бесконечные вопросы, которые меня терзают. Как ко всему этому отнесутся его родители? И мог бы дьявол обновить свое решение, если бы знал, что у него кушать дочь? А что, кабы сие истинно могло понудить его передумать… – Я запнулась и замолчала.

Сэм, нахмурившись, откинулся на спинку стула:

– Так ты ради него решила податься на групповую психотерапию?

– Да.

Я чувствовала на себе его пытливый взгляд. Возможно, он пытался понять, что значил для меня Уилл.

– А теперь пишущий эти строки не знаю, что делать, – нарушила я молчание. – То ли отправить в рот ее разыскать, то ли покончить весь как есть.

Сэм сидел в глубокой задумчивости.

– Ну а что бы сделал он? – наконец-то спросил Сэм.

И в этот самый час аз многогрешный паче чаяния поплыла. Я подняла глазищи на сидевшего рядом со мной крупного мужчину, с прямым взглядом ясных глаз, двухдневной щетиной, с добрыми, чуткими руками. И все мысли безотложно вылетели из головы.

– Ты в порядке?

Я поспешно глотнула сока, пытаясь спрятать то, что было несомненно написано у меня на лице. Неожиданно – хозяйка не знаю почему – мне захотелось плакать. Как-то за единый вздох однако навалилось. Эта странная ночь, выбившая меня из колеи. То, что потребно мной который раз нависла неясная призрак Уилла, пока что незримо присутствовавшего при каждом разговоре. Я вдруг заново увидела его лицо, саркастически поднятые брови, чисто говорившие: Ну и что, вследствие только святого, вы теперь будете делать, Кларк?

– Просто… ахти длинный-предлинный день. И в самом деле, ты не обидишься, если я…

Сэм поспешно отодвинул стульчик и вскочил:

– Нет-нет. Конечно иди. Извини, я не подумал.

– Ну что ты. Все было беда мило. Только…

– Нет проблем. Длинный день. Да еще каста ваша ряд скорбящих. Я понимаю. Ну что ты, оставь, за бога, – сказал он, эпизодически ваш покорнейший слуга полезла за кошельком. – Я серьезно. Твой цитрусовый лятекс меня безусловно не разорит.

Мне показалось, что я, невзирая на хромоту, что есть мочи понеслась к своей машине. И всю поди пишущий эти строки задом чувствовала его взгляд.


Я поставила машину на парковку и наконец-то смогла вобрать полной грудью, потому как всю обратную посторонись ми будто не хватало воздуха. Бросила суждение в сторону углового магазина, по времени посмотрела на окна своей квартиры и решила: к черту благоразумие! Я хотела вина, малость больших бокалов вина. Вино поможет ми мужественно взирать вперед, сеть осматриваться назад. Или вообще никуда не смотреть.

Когда ваш покорнейший слуга вылезала из машины, у меня паки разболелось бедро. Теперь, позднее появления в моей жизни Ричарда, оно болело постоянно. А ведь физиотерапевт предупреждал, что мне не следует влачить всё число на ногах. Но не могло взяться и речи, ради изречь об этом Ричарду.

Понятно. Значит, вы работаете в баре, но хотите, с намерением вас разрешили целый будень сидеть. Я ничего не путаю?

Его несформировавшееся лицо, идеальное для менеджера среднего звена, подчеркнуто невыразительная стрижка. И манера продолжаться с несколько усталым превосходством, хотя бы некто всего лишь на два годы постарше меня. Я закрыла глаза, дабы прогнать беспокойство, скрутившее потроха тугим узлом.

– Вот это, пожалуйста. – Я поставила на прилавок холодную бутылку «Каберне совиньон».

– Никак на вечеринку собралась?

– Что?

– Маскарадный костюм. Ты оделась… Ой, только не говори! – Самир задумчиво потер подбородок. – Белоснежкой.

– В самую точку, – сказала я.

– Но ты все же с этим поосторожнее. Пустые калории, знаешь ли. Если твоя милость следишь за фигурой, то тогда тебе отпустило вдребадан водку. Вот это белый напиток. Ну, можно вновь приплюсовать одну каплю лимона. Я именно этак и говорю Джинни, что живет вследствие дорогу. Ты ведь в курсе, что она стриптизерша, да? А они куда следят за фигурой.

– Совет диетолога. Как мило.

– Похоже, тут все ремесло в сахаре. Надо досматривать за количеством сахара. А тогда который ум совершить покупку пища с низким содержанием жиров, ежели тама что песку морского сахара, да? Вот они, твои пустые калории. Прямо тут. Но самое плохое – это сахарозаменители. Они прилипают к кишкам.

Он пробил наливка и протянул ми сдачу.

– Самир, а сам-то твоя милость ась? обыкновенно ешь?

– Готовую лапшу с копченым беконом. Вкуснятина.

Я впала в задумчивость, блуждая в темных глубинах сознания посередь своими больными почками, экзистенциальным отчаянием за работы и непреодолимым желанием уплетший готовой лапши с копченым беконом, и тут сразу увидела ее. Она сидела, обняв коленки, на тротуаре у дверей мои дома. Я взяла у Самира сдачу и практически побежала посредством дорогу.

– Лили?

Она медленно подняла голову.

Ее речь была нечленораздельной, штифты в красных прожилках, кажется возлюбленная плакала.

– Меня шишка на ровном месте не хочет впускать. Я звонила во все звонки, но никто не захотел меня впустить.

Я вставила разъяснение в дверь и опустилась на землю, скрючившись поблизости Лили.

– Я просто хотела растянуться спать, – принялась тереть зенки Лили. – Я так устала. Хотела брать до дому такси, но не сумела отыскать денег.

От нее волнами поднимался смрад алкоголя.

– Ты что, пьяная?

– Не знаю. – Она беспомощно заморгала, трудно поникнув. И у меня сразу возникло нехорошее подозрение: а только ли в алкоголе тута дело? – Я, может быть, и не такая пьяная, а вот ваш брат согласно правилам превратились в лепрекона. – Она похлопала себя по карманам. – Ой, смотрите, что у меня есть! – Она достала в некоторой мере выкуренную самокрутку, которая, в какой мере автор этих строк поняла, пахла вовсе не табаком. – Давай курнем, Лили, – сказала она. – Ой нет! Ты же Луиза. Лили – это я. – Она начала хихикать, вдруг выуживая непослушными пальцами из кармана зажигалку, которую попыталась окрылить не с того конца.

– Все. Тебе сделано достаточно. Пора домой. – Я забрала у Лили косячок и, не обращая внимания на ее слабые протесты, растоптала его каблуком. – Я вызову тебе такси.

– Но я вконец не хочу…

– Лили!

Я подняла глаза. На другой стороне дороги, засунув пакши в карманы джинсов, стоял какой-то человек и смотрел на нас немигающим взглядом. Лили стрельнула в его сторону глазами и поспешно отвернулась.

– А это снова кто такой такой? – поинтересовалась я.

Лили потупилась.

– Лили! Иди сюда! – Тон его был вдруг повелительным.

Парень стоял, расставив ноги, ровно не сомневался, что стоит ему свистнуть – и она прибежит. И мне предисловий таким образом не по себе.

Никто из нас ажно не шелохнулся.

– Это что, твой парень? Может, хочешь с ним поговорить? – тихонько спросила я.

Когда возлюбленная открыла рот, я поначалу суммарно нуль не разобрала. Пришлось опуститься к ней ближе и попросить ее повторить.

– Заставьте его уйти. – Она закрыла зеницы и повернулась анфас в сторону двери. – Ну пожалуйста!

Парень двинулся при помощи посторонись прямиком к нам. Я огляделась и попыталась вложить голосу властные интонации:

– Ты свободен, спасибо. Лили отлично со мной. – Он остановился на полпути. Я выдержала его вломный взгляд. – Поговоришь с ней тем или иным способом в другой раз. Понятно? – Я положила руку на кнопку домофона и начала бормотать, делая вид, как разговариваю со своим воображаемым мускулистым и очень вспыльчивым дружком: – Ага. Дейв, а может, все спустишься ми помочь? Спасибо.

Молодой личность уставился на меня, и его взор не предвещал сносно хорошего. Но затем возлюбленный повернулся, вытащил из кармана видеотелефон и начал напрямик на ходу проводить с кем-то молчаливый накаленный разговор, не обращая внимания на раздраженные гудки такси, которому пришлось его объезжать, и то и дело помалу оглядываясь на нас.

Я вздохнула – дых получился похожим на икоту, – шепотом выругалась и, подхватив Лили Хотон-Миллер под мышки, не слишком изысканно потащила ее в вестибюль.


В ту найт симпатия спала в моей квартире. Ничего лучшего моя персона эдак и не смогла придумать. Ее дважды стошнило в ванной, и она бешено сопротивлялась, рано или поздно автор пыталась снять ей шерсть с лица. Лили отказалась подать ми закидон своего домашнего телефона, хотя, возможно, прямо его забыла, а ее устойчивый был заблокирован пин-кодом.

Я привела Лили в порядок, натянула на нее близкие трузер для пробежек и футболку, а затем проводила в гостиную.

– Ты прибралась! – воскликнула симпатия с таким видом, якобы автор сделала сие спецом для нее.

Я налила ей стакаш воды и уложила на диван в безопасной позе, хотя, потому Лили двушник раза вывернуло наизнанку, в середине у нее неприкрыто околесица не осталось. Когда мы приподняла ей голову, с тем насрать на подушку, Лили открыла глаза, словно бы только лишь не откладывая меня узнала.

– Прости, – сказала возлюбленная беспричинно тихо, что поначалу ми показалось, мнимый пишущий эти строки ослышалась, и ее иллюминаторы наполнились слезами.

Я накрыла Лили одеялом. Она моментально заснула, а я смотрела на ее бледное личико, синие тени под глазами, изогнутые брови, такие же как у Уилла, и до боли знакомую скопление чуть-чуть заметных веснушек.

А затем автор заперла дверь, отнесла ключи к себе в спальню и положила под подушку – то ли чтобы она, упаси господи, сносно не украла, то ли ради не смогла уйти. Мне не спалось, в голове раздавались звуки сирены, пизда глазами стоял терминальный символ аэропорта, скорбные лица членов нашей группы в церковном зале и тяжелый мнение того парня на другой стороне улицы, вторая вселенная сверлила мысль, что под моей крышей спит инородный человек. Мне не давал покоя туземный голос, как заведенный твердивший: Что, лукавый возьми, ты делаешь?!

А что до сего поры автор могла сделать? И наконец, в некоторых случаях за окном запели ранние птицы, узловой ранний грузовичок привез мал в булочную внизу, духовный напев последовательно затих и я уснула.

Глава 7

Проснулась моя особа оттого, что пахло кофе. Пару секунд моя особа гадала, из каких мест в мою квартиру был в силах попасть дух кофе, и, когда-когда нашла отчёт на свой вопрос, скорее вскочила с кровати и принялась затягивать толстовку.

Она сидела по-турецки на диване, курила, стряхивая пепел в мою новую кружку. Телевизор был включен – какое-то ненормальное детское представление с ярко одетыми, гримасничающими ведущими, – на каминной доске стояли двуха пластиковых стаканчика.

– Ой, привет! Твой тот, что справа, – повернувшись ко мне, сказала Лили. – Не знала, какой-никакой твоя милость любишь, и поэтому взяла «американо».

Я растерянно заморгала, наморщив украшение лица от сигаретного дыма. Открыла остановка и посмотрела на часы.

– Неужели моя особа проспала совершенно на свете?

– Угу. Кофе, наверное, одну каплю остыл. Я не знала, создавать тебя или нет.

– У меня ноне выходной, – сообщила я, протягивая руку за кофе. Кофе был до сей времени теплым. И я с благодарностью сделала важный глоток. А затем удивленно уставилась на стаканчик. – Эй, постой-ка! А где твоя милость сие взяла? Я ведь заперла входную дверь.

– Спустилась по пожарной лестнице. Но так как денег у меня не было, я сообщила парню из булочной, из какой аз многогрешный квартиры, а он сказал, что ты можешь засыпать денежка позже. А еще твоя милость должна ему за два рогалика с копченым лососем и творожным сыром.

– Да неужели? – Я вовсе не собиралась с ней миндальничать, паче того, я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Она перехватила муж взгляд.

– Ой, рогалики ваш покорный слуга поуже съела. – Она выпустила в потолок кольцо дыма. – У тебя в холодильнике уж на что на шару покати. Нет, тебе ясно время вызвать после этого порядок.

Сегодня на ране Лили была нисколько другой. Она так колоссально отличалась от той девицы, которую пишущий эти строки подобрала минувшее вечор на улице, что мне с трудом верилось, как бы передо мной единолично и тот же человек. Я вернулась в спальню и, одеваясь, прислушивалась к бормотанию телевизора и шлепанью босых ног Лили на кухню и обратно.

– Эй, как там тебя?! Луиза! А ты не могла бы дать взаймы ми капелька денег? – крикнула она.

– Если для того, дабы паки нажраться, то нет.

Она без стука вошла в спальню. Я поспешно прикрылась футболкой.

– А можно ми теперича снова-здорово у тебя переночевать?

– Лили, мне надо покалякать с твоей мамой.

– И о чем, интересно, ты собираешься с ней говорить?

– Я хочу понять, в чем рукоделие и что происходит.

Она замерла на пороге:

– Значит, ты мне не веришь.

Знаком велев ей отвернуться, я наконец-то застегнула лифчик.

– Я тебе верю. Но все приходится бытовать по-честному. Если твоя милость хочешь нечто от меня получить, то должна для начала несколько разгласить о себе.

И не успела аз многогрешный натянуть футболку, как она вновь повернулась ко мне:

– Ладно, поступай как знаешь. Мне все в одинаковой мере желательно снижаться за своей одеждой.

– Зачем? Где ты остановилась?

Она повернулась ко мне спиной, пропустив мои вопросительный знак мимо ушей, подняла руку и понюхала подмышку.

– Можно выехать твоим душем? А то мы от кончика носа до кончика хвоста провоняла.


Час спустя пишущий сии строки в напряженном молчании ранее ехали в Сент-Джонс-Вуд. Я была измучена до предела событиями вчерашней ночи, да и вообще, на меня плохо действовала та странная энергия, которую чисто излучала Лили. Она непрерывно ерзала на сиденье, курила сигарету за сигаретой, а затем нежданно-негаданно затихала, погружаясь в свои мысли, так мрачные, что я текстуально на физическом уровне ощущала их тяжесть.

– Итак, кто это был? Вчерашний мужчина, – безразличным тоном поинтересовалась я, продолжая вскидывать глаза на кого стоймя прежде собой.

– Да так, сам человек.

– Ты мне вроде бы говорила, что это твой парень.

– Ну, значит, так оно и есть.

В ее голосе появились жесткие нотки, и она сразу замкнулась. И чем ближе я подъезжали к дому ее родителей, тем больше симпатия уходила в себя. Лили сидела, скрестив на груди руки, подтянув к подбородку коленки, ее взгляд стал тяжелым и вызывающим, можно представить симпатия уж вела молчаливую битву. У меня возникло нехорошее подозрение: не соврала ли симпатия нечаянно по поводу Сент-Джонс-Вуда, всё же Лили махнула рукой в сторону широкой улицы в окаймлении деревьев и велела на третьем повороте скатать налево. И мы одновременно оказались на широкой дороге в среде домами, где живут в основном дипломаты и американские банкиры, на дороге, по которой, кажется, сам черт в жизни не нетрудно эдак не ездит. Я подъехала ближе и, раскрыв рот, уставилась из окна на высокие белые оштукатуренные здания, чисто подстриженные изгороди из тиса и безупречные ящики для цветов наруже на подоконниках.

– Ты что, после этого живешь?

Она с такой принудительно захлопнула за собой дверь, что моя шкалик станок расстроенно задребезжала.

– Я здесь не живу. Это они после этого живут.


Она вошла в дом, я последовала за ней, чувствуя себя непрошеным гостем. Мы оказались в просторной прихожей с высокими потолками, паркетными полами и огромным зеркалом в позолоченной раме на стене, на котором сделано не было места от белых пригласительных карточек. Антикварный подзеркальник украшала ампель с искусно составленным букетом. Воздух был ароматизирован духами.

Откуда-то на доносились возбужденные голоса, что детские, хоть бы хоть головой об стену бейся сказать.

– Мои сводные братья, – нетщательно бросила Лили и прошла на кухню, прямо ожидая, что я последую за ней.

А я, застыв на месте, смотрела во все тараньки на серую кухню в стиле модерн, с бесконечными полированными рабочими поверхностями из серо-коричневого искусственного камня. Все вокруг дословно кричало о больших деньгах, начиная от дорогущего тостера фирмы «Дуалит» и кончая огромной навороченной кофемашиной, которой самое поляна где-нибудь в итальянском кафе. Лили открыла холодильник и, обследовав его содержимое, извлекла коробку с кусочками ананаса, а затем залезла тама рукой и принялась ненасытно есть.

– Лили? – Взволнованный бабий бас откуда-то сверху. – Лили, это ты? – Звук торопливых шагов кверху по ступенькам.

Лили мученически закатила глаза.

На пороге кухни появилась стройная блондинка. Она удивленно уставилась на меня, спустя время на Лили, которая как ни в чем не бывало продолжала бесстрастно метать в рот кусочки ананаса. Женщина подошла к Лили и выхватила у нее из рук коробку.

– Где, нечистый дух возьми, ты была? В твоей школе уж рвут и мечут. Папочка обшаривает на машине окрестности. Мы уж, грешным делом, подумали, что тебя убили! Где ты была?

– Он не мой папа.

– И нечего со мной умничать, юная леди! Ты не можешь гляди что-то около брать и преспокойно заявиться домой, ровно ничто не случилось! Ты хоть представляешь себе, сколько стоит неприятностей нам по всем статьям доставила?! Я полночи просидела с твоим братом, а потом таково и не сомкнула глаз, потому как переживала за тебя. Мне даже пришлось упразднить поездку к бабушке Хотон, благодаря чего что-то я не знали, где тебя искать.

Лили окинула мамаша холодным взглядом:

– Не понимаю, с чего сие глядишь твоя милость беспричинно разволновалась. Обычно тебе без разницы, где я и что со мной.

Женщина попросту оцепенела от гнева. Она казалась жуть худой, такая худощавость достигается экзотическими диетами или маниакальными занятиями спортом. У нее была дорогая стрижка – вихры крашеные, но смотрелись естественно – и, в какой степени автор этих строк поняла, дизайнерские джинсы. Однако ее выдавало лицо, беда загорелое, но усталое и изможденное. Потом симпатия повернулась в мою сторону:

– Значит, все это миг возлюбленная находилась у вас, да?

– Да, но…

Женщина оглядела меня с головы до ног, и то, что она увидела, ей, похоже, не слишком понравилось.

– Вы хоть отдаете себя отчет, как много неприятностей ваша сестра нам доставили?! Вы хоть представляете, как ей лет?! И что, сатана возьми, у вас может взяться общего с такой юной девушкой?! Вам сколько лет? Не меньше тридцати, да?

– На самом деле я…

– Что все сие значит? Лили, ужели у тебя какие-то взаимоотношения с этой женщиной?

– Ой, мама, заткнись, за бога! – Лили который раз взяла коробку с ананасом и теперь задумчиво шарила в ней указательным пальцем. – Это не то, что ты думаешь. Она тут вместе ни при чем. – Лили положила в рот финальный кусочек, замолчала, воеже прожевать, тем самым усилив острый эффект, и только впоследствии продолжила: – Это та женщина, что ухаживала за моим папой. Моим настоящим папой.


Таня Хотон-Миллер сидела, утопая в бесчисленных подушках кремового дивана, и помешивала ложечкой кофе. Я примостилась на краю дивана напротив, уставившись на огромные ароматические свечи французской фирмы «Диптик» и изящно разложенные журналы по интерьеру. Я боялась, что если откинусь на спинку дивана, то непременно пролью кофей себя на колени.

– Итак, как вы познакомились с моей дочерью? – истомленно произнесла Таня. Ее безымянный махинатор украшали пара самых огромных бриллианта, которые ми рано или поздно доводилось видеть.

– На самом деле автор с ней не знакомилась. Она заявилась ко мне в квартиру. Я понятия не имела, кто она такая.

Тане потребовалось не меньше минуты, с целью терпеть услышанное.

– Значит, вы ухаживали за Уиллом Трейнором.

– Да, до самой его смерти.

В разговоре возникла короткая пауза, в некоторых случаях у нас над головой раздался обрушенье и мы, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

– Мои сыновья, – вздохнула Таня. – У них… кое-кто проблемы с поведением.

– А они… от вашего?..

– Они не от Уилла, когда ваша сестра сие хотели узнать.

В комнате сызнова таким образом тихо. Или почти тихо, так как сверху доносились непрекращающиеся яростные вопли. Раздался громоподобный удар – и наступило затишье, молчание на пороге бурей.

– Миссис Хотон-Миллер, – начала я, – это правда? Лили… точно дочечка Уилла Трейнора?

Она воинственно вздернула подбородок:

– Да.

Меня одновременно затрясло, и я поспешила выставить чашку на стол.

– Не понимаю… Не понимаю, как…

– Все очень просто. Мы с Уиллом встречались на последнем курсе университета. Естественно, я была неравнодушна в него по уши. В него совершенно были влюблены. Хотя, должна вы сказать, это нельзя было охарактеризовать улицей с односторонним движением. Ну вы понимаете? – Она сдержанно улыбнулась и замолчала, словно бы ожидая от меня комментариев.

Нет, я решительно отказывалась понимать. Как Уилл был в силах не сказать мне, что у него принимать дочь?! И это со временем просто-напросто того, сквозь что-то нам пришлось сообща пройти!

– Короче, – продолжила Таня, – мы считались шафрановый парой. Вечеринки, катания на лодке, уик-энды за городом, ну сами знаете. Мы с Уиллом… Мы побывали везде. – Таня рассказывала свою историю так, будто та пока что была свежа в памяти, что каста девочка в который раз и снова прокручивала ее в голове. – А затем за студенческого бала в конце лета ми пришлось уехать, с намерением помочь своей подруге Лизе, влипшей в какие-то неприятности, а когда моя особа вернулась, Уилл сейчас ушел. И я убеждения не имела куда. Я прождала его, потеряв ностро времени, все потихоньку стали разъезжаться по домам, и тут в конечном счете какая-то фактически незнакомая деваха подошла ко мне и сообщила, что Уилл уехал на хазу с девицей по имени Стефани Лоудон, которая – кто бы был способным подумать! – сыздавна положила на него глаз. Сперва моя особа решила, что все сие ложь, так как доверяла Уиллу. Но потом все равно поехала к ее дому и осталась окарауливать в машине. И вот, нате вам, в пять утра портун открылась, показался Уилл, а затем они стояли и целовались торчмя на пороге, словно бы им было плевать, что их могут испытать и что следом будет. А когда мы вышла из машины и накинулась на Уилла, он даже не потрудился хотя бы из вежливости произвести вид, личиной ему стыдно. Он вел себя как ни в чем не бывало, в виде автор этих строк подняла числа шума по поводу ерунды, а когда автор этих строк очень расстроилась, заявил, что не стоит зря проматывать эмоции, потому в любом случае наши связи не могли тянуться вечно и после университета автор все равно расстались бы. А затем надрочка закончилась, и, положа руку на сердце, я даже почувствовала некоторое облегчение – тогда кому мягко стать известным девушкой, которую бросил Уилл Трейнор? Хотя выпить до дна чашу до сей времени сие оказалось аспидски нелегко, уж слишком стремительно некто оборвал наши отношения, понимаете? В общем, позднее того, как мы окончили учреждение и он начал корпеть в Сити, я написала ему весточка с просьбой посрать куда-нибудь с выпить, чтобы я, по крайней мере, выяснила, что, вследствие итого святого, случилось, и закрыла тему. Ведь, с моей точки зрения, мы были весь счастливы. Он не ответил, и тогда ваш покорнейший слуга позвонила ему, и он велел своей секретарше прямо послать эту… эту открытку, где говорилось, что она приносит близкие извинения, но у Уилла беда непроницаемый оперативный расписание и сейчас у него вышел на меня времени, но он желает ми просто-напросто наилучшего. Всего наилучшего, – скривилась Таня.

У меня в глубине совершенно оборвалось. Как бы ми ни хотелось опроверчь история Тани, в ее словах была убийственная правда. Уилл а именно признался, что когда был моложе, то не слишком по чести обходился с женщинами. («Я вел себя как последняя сволочь», – говорил он.)

– А затем, – продолжила Таня, – два месяца погодя ваш покорнейший слуга обнаружила, что забеременела. И было уж жирно будет время упущено что-либо предпринимать, так как у меня отроду не было нормального цикла и я не сразу поняла, что уже пропустила первые двум задержки. Поэтому моя персона решила перестать ребенка. Но… – Тут она посмотрела на меня и снова, чисто загодя защищаясь, воинственно вздернула подбородок. – Не было никакого смысла ему говорить. Только не после того, что он сказал и сделал.

Мой кофе искони остыл.

– Не было никакого смысла ему говорить?

– С него сталось бы заявить, что он не желает владеть со мной ни ложки общего. Он наверняка решил бы, что я предумышленно подзалетела, с тем залучить его в ловушку или типа того.

У меня отвисла челюсть. Пришлось свершить над собой усилие, дай тебе затянуть рот.

– Но вам… вы не кажется, что он имел резон знать? Миссис Хотон-Миллер, вам не кажется, что, возможно, ему захотелось бы познать своего ребенка? Невзирая на то, что между вами произошло. – (Таня Хотон-Миллер поставила чашку и посмотрела на меня.) – Ей шестнадцать. Когда дьявол умер, ей было четырнадцать или пятнадцать. Это ужасно большой…

– К этому времени у нас поуже появился Фрэнсис. Он стал для нее отцом. И всегда относился к ней немыслимо хорошо. Мы были семьей. Мы и сейчас семья.

– Я не понимаю…

– Послушайте, Уилл не заслужил карт-бланш подцепить со своей дочерью. – (Эти горькие болтовня примерно повисли в среде нами в застывшем воздухе.) – Он был засранцем. Понятно? Уилл Трейнор был эгоистичным засранцем. – Она нервно убрала упавшую на лицо косица волос. – Я действительно околесица не знала о том, что с ним произошло. Это стало для меня настоящим шоком. Но, честно признаться, я отнюдь не уверена, что это могло бы взять хоть что-нибудь изменить.

Я была в таком шоке, что не сразу обрела вклад речи.

– Это изменило бы абсолютно все. Для него, – заявила пишущий эти строки и, поймав неблагожелательный воззрение Тани Хотон-Миллер, продолжила дрогнувшим голосом: – Уилл наложил на себя руки, в силу того что почто не видел смысла проживать дальше. Если бы спирт знал, что у него очищать дочь…

Миссис Хотон-Миллер не зная страха встала с места:

– Ой, я вам умоляю! Только не надо навешивать на меня сызнова и это, мисс, как вас там. И я не собираюсь маяться комплексом вины ради самоубийства сего человека. Вы что, думаете, моя жизнь такая контия легкая? И кто дал вы привилегия меня судить?! Если бы на вашу долю выпала примерно женка моих проблем… Нет. Уилл Трейнор был ужасным человеком.

– Уилл Трейнор был лучшим из всех, кого мы знаю.

Она окинула меня пристальным взглядом:

– Да. Возможно, у каждого своя правда.

Мы сверлили побратанец друга глазами, и я подумала, что еще ввек в жизни не чувствовала к кому-то таковой внезапной антипатии. Я встала, так чтобы уйти, но тут тишину нарушил девчачий голос:

– Значит, мой папа не подозревал о моем существовании.

Мы резко обернулись и увидели застывшую на пороге Лили. Таня Хотон-Миллер побелела как полотно, но затем взяла себя в руки.

– Лили, я хотела обвести забором тебя от лишних страданий. Я слишком недурно знала Уилла и была не готова сделать нас обоих в унизительное расположение просительниц, уговаривающих кого-то войти с ними в отношения, которых человек, возможно, и не желает. – Она пригладила волосы. – И вообще, вследствие бога, руки прочь эту свою чудовищную привычку подслушивать! Ты слышишь звон, но не знаешь, где он.

И тут мое терпимость лопнуло. В довершение всего, от случая к случаю пишущий эти строки направилась к двери, на высоте разорался крохотный мальчик. После что в лестничный интерколумний полетел пластмассовый грузовичок, каковой разбился на мелкие кусочки так внизу. Я увидела взволнованное личико филиппинки, перегнувшейся посредством перила. И начала опускаться по ступенькам.

– Куда твоя милость идешь?

– Прости, Лили. Давай… дайте поговорим в другой раз.

– Но ты тогда в такой мере нуль и не рассказала о папе.

– Он не был твоим папой, – вмешалась в разговор Таня Хотон-Миллер. – Фрэнсис нашел для тебя столько, почем Уилл никогда бы в жизни не сделал…

– Фрэнсис не мой отец! – рявкнула Лили.

Тем временем наплаву паки раздался страшный грохот, а затем послышался бабий голос, дамочка самую малость кричала на незнакомом ми языке. Игрушечный пулемет выпустил в воздух цепь пластиковых пулек. Таня Хотон-Миллер схватилась за голову:

– Нет, я этого не вынесу. Просто не вынесу!

Лили поймала меня у двери:

– А можно ми остаться у тебя?

– Что?

– В твоей квартире. Я не могу на этом месте находиться.

– Лили, не думаю…

– Только на одну ночь. Ну пожалуйста!

– Ой, да на здоровье! Пусть возлюбленная поживет у вас дата или два. Она составит вы прекрасную компанию. – Таня с саркастической улыбкой помахала рукой. – Ведь симпатия такая вежливая, услужливая, любящая. О таком человеке в доме дозволено всего мечтать! – Лицо Тани окаменело. – А что, давайте представим, как это будет. Вы в курсе, что она пьет? И курит? И что ее отчислили из школы? Она ведь безусловно поставила вам в известность, да? – (Лили стояла со скучающим видом, что возлюбленная еще миллиончик единожды слышала эту шарманку.) – Она даже не потрудилась показаться на экзамены. Мы сделали для нее все, что было в наших силах. Консультанты, лучшие из лучших школы, репетиторы. Фрэнсис относится к ней как к родной дочери. А она попросту плюет нам в лицо. У моего мужа теперь аспидски напряженная положение в банке, у мальчиков близкие проблемы, но она чтобы нас и пальцем не пошевелит. И так было всегда.

– А тебе-то откуда родом знать? Меня полжизни воспитывали няни. А когда родились мальчики, ты отослала меня в пансион.

– Мне с вами со всеми было не справиться! Я делала, что могла.

– Ты делала, что хотела: заварить кашу новую дни с идеальной семьей ранее без меня. – Лили опять-таки повернулась ко мне. – Ну пожалуйста! Хоть немножечко! Обещаю, что не стану допускать ошибки у тебя под ногами. Я буду хорошей.

Конечно, мне следовало заявить «нет». Кто бы сомневался. Но я была пугающе зла на эту женщину. И на секунду ми инда показалось, что я должна обрисоваться от лица Уилла, сделав то, что он уж не в силах сделать.

– Отлично, – бросила я, повернувшись, и как раз вовремя, так как мимо мой мателот просвистела какая-то структура лего, разлетевшаяся у моих ног на множество ярких кусочков. – Собирай вещи. Жду тебя в машине.


Вторая полть субботы прошла как в тумане. Мы перетащили в мою спальню оставшиеся коробки из гостевой комнаты, которая, перемет дуться значение кладовой, была днесь предназначена для Лили. Я даже повесила валявшиеся без дела жалюзи, перенесла тама лампу, поставив ее на второй прикроватный столик. Я купила раскладушку, напольную стойку для одежды, новое пуховое одеялишко и набор подушек, а потом автор на пару втащили всё-таки сие благодеяние на пятый этаж. Лили, похоже, нравилось, что у нее появилась взять какая-то цель, и ее, похоже, ни сверху лепту не смущал сам по себе событие переезда к практически незнакомому человеку. В тот сумерки автор этих строк смотрела, как она разбирала близкие немногочисленные добро в гостевой комнате, и мне беспричинно следовательно до чрезвычайности грустно. Боже мой, исключительно весть бессчастный сосун был в состоянии условиться поменять нарядность и комфорт родительского в родных местах на походный воздержание крошечной комнаты для гостей, с раскладушкой и рахитичной вешалкой для одежды!

Я приготовила пасту, проницательно ощущая всю необыкновенность того, что мне надо кухарничать для кого-то еще, далее наш брат неразлучно посмотрели телевизор, в половине девятого у нее зазвонил телефон, и она попросила вручить ей ручку и листок бумаги.

– Вот, – нацарапав какие-то цифры, сказала она, – это мамин мобильный. Ей нужен боец твоего телефона и адрес. На случай непредвиденных ситуаций.

И у меня махом мелькнула мысль: а как часто Лили намерена у меня оставаться?


В десять вечера я, очень обессилев, сообщила Лили, что мне время на боковую. Она сидела по-турецки на диване, смотрела врун и одновременно выстукивала кому-то доклад на ноутбуке.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? – В моих устах сие прозвучало хватит фальшиво, точно бы мы только лишь строила из себя взрослую.

Но Лили просто-напросто прилипла к экрану телевизора.

– Лили?

Она подняла голову, как будто лишь только немедленно заметила мое присутствие.

– Ой да, капли забыла тебе сказать. Я была там.

– Где – там?

– На крыше. Когда твоя милость упала. Это я о ту пору вызвала «скорую».

И я нечаянно вспомнила ее – эти большие лупилки на белеющем в темноте лице.

– Но… но что твоя милость затем делала?

– Я нашла твой адрес. И когда моя мамаша распсиховалась, я решила перво-наперво изведать о тебе, а потом подвергнуть проверке поговорить. Ну, я увидела огонь в твоем окне, а потом прикинула, что можно взлететь ввысь по пожарной лестнице и просто подождать. Но когда твоя милость вышла на крышу и принялась валять дурака на самом краю, я подумала, что если как например что-нибудь тебе скажу, то напугаю тебя до мокрых штанов.

– И поэтому твоя милость сказала.

– Угу. Хотя ваш покорный слуга не хотела. Я реально решила, что убила тебя. – Она расхохоталась истерическим смехом.

С минуту автор сих строк обе молчали.

– Все считают, что я собиралась махнуть с крыши.

– Неужели? – отчетливо повернулась ко мне Лили.

– Ага.

Она на секунду задумалась.

– Из-за того, что случилось с моим папой?

– Да.

– А ты по нему скучаешь?

– Каждый ничей день.

Лили притихла, а потом сверх ожидания спросила:

– А когда у тебя вытекающий выходной?

– В воскресенье, – ответила я, пытаясь надуматься с мыслями.

– А мы можем урезать в твой родственный город?

– Ты что, хочешь выпить в Стортфолд?

– Я хочу увидеть, где он жил.

Глава 8

Я не стала извещать папу о нашем приезде. Так как не вполне представляла себе, что скажу домашним. Я остановила машину, но еще с минуту продолжала находиться на месте. Лили прильнула к окну, и я неожиданно с пронзительной остротой осознала всю убогость нашего маленького у себя по сравнению с особняком ее родителей. Когда моя персона сказала Лили, что мама хоть умри захочет откинуть нас на ланч, дев`онька настояла на том, чтоб сметь со прилавка цветы, но мое предписание дать взятку на ближайшей заправке гвоздики возлюбленная встретила в штыки, хоть дары флоры предназначались для людей, которых симпатия в жизни не видела.

Мне пришлось внестись в супермаркет на другом конце Стортфолда, и там Лили выбрала огромный, обвязанный бантом букетик из фрезий, пионов и лютиков, за который, естественно, заплатила я.

– Посиди ноне тут, – остановила мы Лили, уже собравшуюся было вылезти из машины. – Сперва ми требуется им что-нибудь по поводу тебя объяснить.

– Но…

– Положись на меня. Давай дадим им сезон очухаться.

Я прошла по дорожке помощью микроскопичный садик и постучала в дверь. Я услышала доносившееся из гостиной невнятное бурчание телевизора и представила, как дедушка в своем кресле интенсивно следит за скачками, шевеля губами в такт стука копыт. Звуки и образы родного дома. Я вспомнила о долгих месяцах, которые провела на чужбине, сомневаясь в том, что меня примут обратно, и стараясь не думать, вона это – опять-таки проследовать по знакомой дорожке, предстать в кольце маминых рук, пахнувших кондиционером для белья, зачуять папашин звучный смех.

Папа открыл дверь, и у него от удивления лупилки полезли на лоб.

– Лу! А мы тебя не ждали!.. Разве ты да я тебя ждали? – Шагнув вперед, он заключил меня в медвежьи объятия. И я враз почувствовала себя вернувшейся блудной дочерью.

– Привет, па.

Он остался подыматься на ступеньке с вытянутой рукой. Из коридора потянуло жареным цыпленком.

– Ну так как, может, зайдешь или нам обделать пикничок напрямик на крыльце?

– Да, но сперва ми следует тебе что сказать.

– Ты потеряла работу.

– Нет, я не теряла своей…

– Ты наколола уже одно тату.

– Откуда твоя милость узнал про тату?

– Я твой отец. И знаю все, нечистый дух возьми, что сделала твоя милость или твоя монахиня с тех пор, как вы вышли из младенческого возраста. – Он наклонился ко мне ближе и прошептал: – А вот твоя матка никогда бы не позволила ми разукрасить себя наколкой.

– Нет, папа. Я не наколола до этот поры одно тату. – Я набрала в грудь покрупнее воздуха. – Я… аз многогрешный привезла с собой дочку Уилла.

Папа ошалело уставился на меня. У него за спиной возникла мама, в своем неизменном переднике.

– Лу! – Поймав тятин взгляд, она тотчас же всполошилась. – Что? Что случилось?

– Она говорит, что приехала с дочкой Уилла.

– С кем с кем возлюбленная приехала?! – ахнула мама.

Папа сразу метко побледнел и, нащупав за спиной батарею, как на пожар ухватился за нее.

– Ну что еще? – рассердилась я. – Что случилось?

– Ты же… не хочешь сказать, что… выносила… э-э-э… его ребеночка?

Я скорчила страшную рожу:

– Она в машине. Ей шестнадцать.

– Ох, слава богу! Ох, Джози, хвала богу! В наше пора всякое бывает… Никогда не знаешь… – Наконец понтифекс взял себя в руки. – Дочка Уилла, говоришь? Ты никогда не рассказывала о…

– Я не знала. Никто не знал.

Мама попыталась посетить с подачи папиного плеча в мою машину, а сидевшая тама Лили прилежно делала вид, как бы не знает, что речь так тому и быть о ней.

– Ну, тогда приглашай ее в дом, – сказала мама, прижав рычаги к шее. – У нас сегодняшний день цыпленок кардинально приличного размера. Хватит на всех, разве автор добавлю сызнова картошки. – Она растерянно покачала головой. – Нет, надо же, дочка Уилла! Боже мой, Лу! От тебя впрямь дозволено предчувствовать ась? угодно. – Она наклонилась вперед, дабы помахать рукой Лили, та неуверенно помахала в ответ. – Иди сюда, дорогая!

Папа приветственно поднял руку, а затем на волоске слышно спросил:

– Мистер Трейнор знает?

– Пока нет.

– Ну-с, а что вслед за тем у нас еще? – потерев грудь, спросил папа.

– Ты о чем?

– Это ты ми должна сказать. Я имею в виду, выключая прыжков с крыши и возвращения потерянных детей. Надеюсь, ты не поступила в цирк, не усыновила ребенка из Казахстана или типа того?

– Папа, клянусь, тут моя яйца чиста. По крайней мере, пока.

– Что ж, и на том спасибо. А который час? Я не отказался бы выпить.


– Лили, в какой школе твоя милость учишься?

– В небольшом пансионе в Шропшире. Вряд ли о нем кто-либо настанет день слышал. Там в основном дебилы-аристократы и представители побочных ветвей румынской королевской семьи.

Мы всемером теснились за обеденным столом в гостиной, вдобавок шестеро из нас прилежно молились в душе, в надежде никому не приспичило в туалет, так как тогда придется возвышаться и двигать верстак ближе к дивану.

– Пансион, значит? Буфеты, полночные вечерница и все такое? Зуб даю, это клево.

– Не совсем. Они закрыли шкаф в прошлом году, благодаря этому что такое? многие девочки заработали нервную анорексию [8] и, съев «Сникерс», например, преднамеренно вызывали у себя рвоту.

– Мама Лили живет в Сент-Джонс-Вуде, – сообщила я. – Лили побудет со мной парочку дней, чтобы… Чтобы вблизи перезнакомиться с родственниками… с другой стороны.

– В нашем городе живет сделано не одно источник Трейноров, – сказала мама.

– Правда? – заинтересовалась Лили. – А вы их знаете?

– Не то чтобы… – замялась мама.

– А какой у них дом?

– Ну, о таких вещах отличается как небо через земли отбирать мнения Лу. – Мамино ряшка махом окаменело. – Это Лу у нас проводила там… постоянно свое время.

Лили воочью ждала продолжения. Папа вопрошающе взглянул на маму:

– Я работаю с мистером Трейнором, управляющим замком.

– Дедушка! – воскликнул старый и рассмеялся.

Лили посмотрела на него, затем на меня. Я ответила ей ободряющей улыбкой.

– Все верно, дедуля, – сказала мама. – Он приходится Лили дедушкой. Совсем как ты – Лу. Кому снова картошки?

– Дедушка, – с довольным видом неслышно повторила Лили.

– Мы позвоним им и… целое расскажем, – предложила я. – Если хочешь, дозволено на обратном пути прогарцевать мимо их дома. Чтобы твоя милость даже краем ставни на него взглянула.

Пока я обменивались мнениями, моя сестра сидела молча. Лили усадили рядом с Томом в слабой надежде на то, что это его дисциплинирует, добро бы некто риск, что он заведет болтовня о паразитах в заднем проходе, все же имелся. Трина стараясь безвыгодный выпустить ни слова следила за Лили. Сестра оказалась побольше подозрительной, чем мои родители, поверившие во все то, что я им выдала на голубом глазу. И в конце концов задала ми весь те вопросы, что, как запертая птица, стучали у меня в мозгу. Откуда мы узнала, что она та, за кого себя выдает? Что ей было надо? И наконец, с чего сие вдруг, в угоду только святого, родная мама захотела, в надежде девчурка осталась со мной?

– И как долго симпатия у тебя пробудет? – еле-еле слышно спросила Трина, временно папа римский распинался про работ с зазеленевшим дубом.

– Мы это до этого времени не обсуждали.

Трина состроила гримасу, красноречивей любых слов говорившую, что я форменная идиотка, но ее сие ни на волос не удивляет.

– Трин, она переночевала у меня итого двум раза. И она единаче ничуть юная.

– Вот и я о том же. А что твоя милость не вдаваясь в подробности понимаешь в воспитании детей?

– Она уже не ребенок.

– Она хуже, чем ребенок. Подростки – что твои карапузы, всего с переизбытком гормонов. Считают себя хватит за глаза взрослыми, так чтобы деять то, что им заблагорассудится, а здравого смысла – чуть. Она могла вляпаться в самые неравные неприятности. Поверить не могу, что ты затеяла эту авантюру.

Я передала сестре соусник:

– Привет, Лу. Ты молодец, что держишь кортеж пистолетом. Поздравляю, что сумела почувствовать на собственной шкуре оный смертный инцидент. Мне очень угодно тебя видеть.

Трина вернула ми солонку и едва слышно сказала:

– Понимаешь, тебе с этим не справиться, так же как… – И тут ее гик затих.

– Так же как с чем?

– Со своей депрессией.

– Нет у меня дерьмовый депрессии! – огрызнулась я. – Трина, я не в депрессии. Повторяю сызнова в один из дней для дураков: я не бросалась ниже с крыши дома.

– Ты уже давным-давно хозяйка на себя не похожа. И случилось сие с огромной форой раньше, чем вся сия инцидент с Уиллом.

– Ну что ми до этого времени сделать, воеже тебя убедить? Перекувырнуться? Я нашла работу. Хожу на физиотерапию внести исправления окорок и на занятия пакетный психотерапии забрать себя мозги. По-моему, я очень ажно хорошо справляюсь. – Я поняла, что все за столом меня стараясь невыгодный бросить ни слова слушают. – Ой, я совершенно забыла самое главное. Лили была там. Она видела, как я упала. Оказывается, это она вызвала «скорую». – (Теперь ко мне были прикованы мировоззрение всех членов моей семьи.) – Я… не нарочно прыгнула с крыши. Да-да. Она видела, как я упала. И вызвала «скорую»… Лили, я как раз объясняю своей сестре. Ведь твоя милость была там, эпизодически автор этих строк упала, так? Теперь верите? Я говорила вам, что слышала девчоночий голос. Я еще не совсем сошла с ума. На самом деле возлюбленная постоянно видела. Я поскользнулась, так?

Лили, продолжая жевать, оторвала шары от тарелки. Как только автор сих строк сели за стол, она только и делала, что уписывала еду за обе щеки.

– Угу. Она стопудово не пыталась избавиться с собой.

Папа с мамой переглянулись и посмотрели на меня. Мама облегченно вздохнула, скрытно перекрестилась и улыбнулась мне. Сестра удивленно вздернула брови, что с ее стороны было равносильно тому, в надежде приходить ми близкие извинения. У меня даже если каплю поднялось настроение.

– Угу. Она просто отчего-то выкрикивала в небо. – Лили аффектированно взмахнула вилкой. – Потому который была пьяная в стельку.

В комнате повисло неловкое молчание.

– О-о-о… – протянул папа. – Ну тогда все…

– Все хорошо, – закончила за него мама.

– Цыпленок попросту объедение, – сказала Лили. – А можно снова кусочек?


Мы остались до вечера, постольку-поскольку потому, что каждый раз, как я вскакивала, дай тебе распрощаться, матерь впихивала в нас очередную порцию еды, а отчасти потому, что Лили болтала с моими домашними, и это каким-то образом помогало разрядить обстановку. А когда припек стало быть нагибаться к горизонту, мы с папой уселись в садике по-за в домашних условиях на два шезлонга, которые каким-то само собой умудрились вовсе не сгнить за прошлую зиму. Правда, мы с папой все же решили не рисковать и без нужды сверхсметный раз в год по обещанию не шевелиться.

– А ты знаешь, что твоя христова невеста читает книгу «Женщина-евнух» [9] и какое-то экскременты под названием «Женская спальня» или вроде того? Она утверждает, что твоя мать – это классический модель угнетенной женщины, а тот факт, что мама с этим не согласна, – еще одно аттестат ее угнетения. Трина пытается склонить маму, что я потребно брать уроки стряпней и уборкой, ну и вообще, утверждает, лже- моя особа какой-то чертов дикий человек. Но когда ваш покорнейший слуга осмеливаюсь ей возразить, она начинает говорить, чтоб автор этих строк «ограничил приманка привилегии». Ограничил приманка привилегии! А я сказал ей, что я бы с радостью, если бы знал, гораздо ее матерь их засунула.

– А у мамы, похоже, все отлично, – заметила я.

Я отхлебнула чая и, услышав, что мама моет посуду, почувствовала грациозный замечание совести.

Папа понуро отвернулся:

– Она уже три недели не брила ноги. Три недели, Лу! Положа руку на сердце, у меня озноб по спине ползут, в отдельных случаях автор этих строк в постели случаем до них дотрагиваюсь. Я уже двум ночи сподряд сплю на диване. Лу, я одного не могу понять. Почему человек не способны мириться тем, что у них есть? Ведь твоя мамулечка была довольна, а значит, и я тоже. Каждый из нас мазово знает, в чем состоит его роль. Я тот, кому ведется заключать волосатые ноги. Она та, кому как сообразно заказу резиновые перчатки. Все проще пареной репы.

В глубине садика Лили учила Тома косить птичьи голоса с помощью яснополянский мудрец травинки. Том держал травинку большими пальцами, но недостающие хорошо передних зуба безусловно препятствовали процессу образования звука, вследствие чего Том лишь только фыркал и брызгал слюной.

Мы с папой сидели в уютном молчании и слушали, как дети визгливыми криками подражают голосам птиц, дедуся кое-что безнадежно насвистывает себя под нос, а соседская барбос жалостно скулит под закрытой дверью. И я нечаянно поняла, какое сие счастье – опять-таки остаться дома.

– А как там поживает мистер Трейнор?

– О-о-о… Великолепно. Представляешь, он снова собирается сложение отцом!

Памятуя о плачевном состоянии шезлонгов, я осторожно повернулась к папе лицом:

– Да неужели?!

– Но это не миссис Трейнор… Она переехала махом после… ну, ты понимаешь. Он теперь с рыжеволосой женщиной. Ох, запамятовал, как ее зовут.

– Делла, – подсказала я.

– Ага. Она самая. Похоже, они знакомы сейчас куда давно, но, мне кажется, ее беременность для обоих стала неожиданностью. – Папа открыл очередную банку пива. – Теперь симпатия инда выглядит бодрее. По-моему, для него сие как подарок – нахватать нового сына или дочь. Будет на что отвлечься.

В глубине души ми желательно его осудить. Но я любо-дорого понимала, что после всего делов того, что произошло, мистеру Трейнору нельзя не возьми хоть какое-то светлое знак в жизни. Чтобы первый встречный ценой выходить из трясины горя.

Они все покамест вообще лишь только с подачи меня , не раз говорил ми Уилл.

– А как, по-твоему, он отнесется к Лили?

– Понятия не имею, солнышко, – ответил папочка и, крошку подумав, добавил: – Полагаю, он будет счастлив. Ведь приблизительно дьявол можно подумать получит частицу своего сына.

– А как насчет обращение Трейнор?

– Не знаю, солнышко. Я вообще принципы не имею, где она немедленно живет.

– Лили… беда тяжёлый ребенок.

Папа разразился веселым смехом:

– Чья бы телушка мычала! Вы с Триной нас с матерью несложно с ума сводили своими поздними гулянками, парнями и любовными трагедиями. Так что тебе полноте ажно питательно познать безвыездно на собственной шкуре. – Папа отхлебнул пива и снова засмеялся. – Это хорошие новости, дорогая. Я рад, что тебе не придется валять дурака одной в пустой квартире.

Травинка Томми издала что-то похожее на птичий крик. Лицо мальчика просветлело, и он ткнул травинкой в небо. Мы с папой хвалебно подняли взрослые пальцы.

– Па! – (Он молча повернулся ко мне.) – Ты ведь знаешь, что у меня безвыездно прекрасно, да?

– Знаю, дорогая. – Он дружески толкнул меня плечом. – Но ты, конечно, понимаешь, что это моя работа – беспокоиться за тебя. И я буду беспокоиться за тебя до тех пор, сей поры не смогу единолично взмыть со стула. – Он опасливо покосился на шезлонг. – Что может довестись намного раньше, чем мне хотелось бы.

Мы уехали вскоре до пяти. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Трина – единственная из всей нашей семьи, кто не помахал нам вслед. Она стояла со сложенными на груди руками и, искусственно вытянув шею, провожала нас глазами.


Мы вернулись домой, и Лили зараз исчезла на крыше. Я там не была со времени того несчастного случая, убедив себя, что весной инда не стоит и пытаться, что пожарная штормтрап скользкая по прошествии дождя, что вид мертвых растений в горшках пробудит во мне зрение вины, но, положа руку на сердце, корень была в банальном страхе. При одной мысли о том, что надо увеличиться на крышу, у меня начинало трепетать сердце; я сразу вспоминала, как уходила из-под ног земля, что кто-нибудь выдернул из-под меня коврик.

Увидев, что Лили лезет на пожарную лестницу из окна в коридоре, я крикнула ей вслед, что жду ее наоборот от двадцать минут. Но прошло сейчас двадцать пятеро минут, и я азбука беспокоиться. Я выглянула в окно, ради выписать Лили, но в ответ услышала едва однотонный рокот транспорта. Через число пятерка минут я, чертыхаясь, полезла на пожарную лестницу.

Было баста жарко, и битумное изоляция крыши текстуально плавилось. Снизу доносились звуки и запахи ленивого воскресного вечера: тарахтение редких машин, искусство из распахнутых окон, саркастический околачивающихся на углу юнцов, духи жарящегося на углях мяса. Лили сидела на перевернутом цветочном горшке и смотрела на город. А я стояла, прислонившись задом к баку для воды, не в силах нанести поражение приступы паники, в некоторых случаях Лили коварно перегибалась помощью край.

Нет, мне явно не стоило семо подниматься. Крыша качалась под ногами, словно бы променаддек корабля. Тогда ваш покорный слуга пробралась к заржавевшей железной скамье и тяжело опустилась на нее. Мое тело сохранило мнемозина о том, вона это – возвышаться на карнизе, а еще о том, как бесконечно мала разность средь основательностью материального таблица и зыбкостью нашего существования, как легко накласть развязка всему, что измеряется самыми мелкими единицами физических величин, таких как граммы, миллиметры и градусы, и от осознания сего факта волоски у меня на руках встали дыбом, а по загривку потекла тонкая струйка пота.

– Лили, не могла бы твоя милость спуститься вниз?

– Все твои растения засохли. – Она повернулась ко мне и принялась пресекать пожухлые листья с засохшего стебля.

– Естественно. Я не была после этого сейчас небольшую толику месяцев.

– Ты очень неудовлетворительно сделала, что загубила растения. Это жестоко.

Я бросила на нее пытливый взгляд, решив, что она, наверное, шутит, но, похоже, Лили говорила полностью серьезно. Она отломала веточку и принялась смотреть высохшую сердцевину. Затем снова-здорово посмотрела на город внизу:

– А как ты познакомилась с моим папой?

Я ухватилась за угол бака для воды, пытаясь смирить дрожь.

– Подала заявление, предложив домашние обслуживание в качестве сиделки. И меня взяли.

– Несмотря на то, что у тебя не было несчастный медицинской подготовки?

– Да.

Лили отшвырнула сухую ветку и задумалась. Затем встала, прошла в дальний завершение террасы и застыла там, скрестив на груди обрезки и расставив ноги, до слова как амазонка, только лишь аспидски тщедушная.

– Он был красивым, да?

Земля вновь стала отправляться у меня из-под ног. Нет, период загорелось да изъездился вниз.

– Лили, все. Я больше не могу тогда оставаться.

– А тебе что, в сущности страшно?

– Просто автор поистине хочу вниз. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, склонив голову, словно не могла решить, как лучше поступить. Шагнула к краю крыши и подняла ногу, притом что-то около медленно, что я успела укрыться холодным потом. Затем повернулась ко мне, ухмыльнулась, сунула в зубы сигарету и направилась к пожарной лестнице.

– Не валяй дурака! Ты наверняка значительнее не свалишься. Снаряд в одну воронку вдвое не падает.

– Угу. И тем не менее не стоит постигать судьбу.

Несколько минут спустя, рано или поздно ваш покорнейший слуга наконец-то сумела брать себя в руки, мы преодолели двум марша шаткой пожарной лестницы. А возле окна в коридор моя персона неожиданно поняла, что у меня не осталось сил, и тяжело опустилась на ступеньку.

Лили сделала старшие глаза, но продолжала упорно ждать. А когда до нее напоследок дошло, что я не могу пошевелиться, уселась на ступеньку неподалёку со мной. На самом деле я спустились всего лишь на десять футов, но теперь, в отдельных случаях из окна проглядывался выше- коридор, а по бокам были перила, я поняла, что ко мне вернулась ловкость типично дышать.

– Я знаю, что тебе поможет. – Лили сунула ми под нос свою самокрутку.

– Ты что, по-настоящему хочешь, в надежде пишущий эти строки обкурилась? На такой высоте? Надеюсь, ты не забыла, что я сейчас в одно идеал время падала с крыши?

– Это поможет тебе расслабиться, – сказала Лили, а когда мы категорично отвергла ее предложение, добавила: – Ой, да мирово тебе. Ты что, самый верный засранец во всем Лондоне?

– Я вовсе не из Лондона.

Оглядываясь назад, я сама себя удивлялась. Это ж надо, мной манипулировала какая-то малолетка! Но Лили была похожа на тех положительно крутых девчонок из моего класса, на которых ми завсегда желательно выработать впечатление. Поэтому, предварительно нежели возлюбленная успела разинуть рот, я взяла у нее косячок, растерянно затянулась и постаралась не закашляться, если у меня запершило в горле.

– Так или иначе, тебе общей сложности шестнадцать, – пробормотала я. – Ты не должна сего делать.

Лили перегнулась посредством перила:

– А ты чувствовала к нему физическое влечение?

– К кому? К твоему папе? Поначалу нет.

– Потому аюшки? симпатия был в инвалидном кресле?

Потому сколько спирт был похож на Дэниела Дэй-Льюиса [10] в фильме «Моя левая нога» и пугал меня до мокрых штанов , хотела автор сказать, но было апатия погружаться в подробности.

– Нет. Его инвалидное мебель волновало меня в последнюю очередь. Он мне не понравился, оттого что… симпатия был бог сердитым. И агрессивным. Вряд ли позволяется прочувствовать физическое тяготение к такому человеку.

– А я на него похожа? Я нашла его фотокарточка в поисковике, но не могу сказать.

– Немного. Цвет волос. Возможно, глаза.

– Мама сказала, что он был на практике красивым. Поэтому и стал настоящим засранцем. Ну, может, не только поэтому. – Лили повернулась ко мне. – Когда мы действую ей на нервы, она всегда жалуется, что я нисколько как он. «Боже мой, ты совсем как Уилл Трейнор!» Она век говорила «Уилл Трейнор». И никогда – «твой отец». Она хотела, так чтобы Урод был моим отцом, ежели и и ежу понятно, что он ми никто. Похоже, ей кажется, что если симпатия способен неумолчно твердить, что мы одна семья, то все таково и будет.

Я сделала единаче одну затяжку, и меня нечаянно повело. Если не считать того вечера в баре в Париже, в отдельных случаях мы без остатка отключилась, я тысячу парение не курила травку. Я почувствовала бобышка месяцы к голове, но не поняла, недурно сие или нет.

– Знаешь, я словила бы болий кайф, если бы знала наверняка, что совершенно по правилам не навернусь с этой чертовой лестницы.

Лили забрала у меня косячок:

– Блин, Луиза! Почему бы тебе крошечку не развлечься? – Она сделала глубокую затяжку и откинула отступать голову. – А он говорил тебе, что чувствует? Чувствует на самом деле.

Она снова затянулась и передала самокрутку мне. Травка на нее, кажется, вместе не действовала.

– Да.

– А вы ссорились?

– Всю дорогу. Но и смеялись тоже.

– А он был в тебя влюблен?

– Влюблен в меня? Сомневаюсь, что здесь вовремя название «влюблен».

Я молча шевелила губами, пытаясь раскопать нужные слова, которых не было. Ну как объяснить этой девочке, кем были побратим для друга ты да я с Уиллом? Что я сумела выведать его хоть лучше, чем знала саму себя? И что пустое место на свете не понимал и не будет уразумевать меня так, как он? Разве симпатия может как например на секунду представить, что для меня посеять Уилла было равносильно ранению в самое сердце, напоминающему о себе ноющей болью; пустоте, которую моя особа не в силах заполнить?

Лили уставилась на меня во все глаза.

– Он был в тебя влюблен! Мой папа по правилам был в тебя влюблен, – захихикала она.

Это было этак глупо, да и само выражение так бестолково употребительно к тому, что действительно происходило в ряду мной и Уиллом, что я, самочки того не желая, также захихикала.

– Папа тебя хотел. Умереть не встать! – Она судорожно вздохнула и повернулась ко мне. – Боже мой! Ведь твоя милость могла оказываться МОЕЙ МАЧЕХОЙ.

Мы посмотрели побратанец на друга в притворном ужасе, и это ее заявка вдруг превратилось в непреложный факт, ставший самой забавной вещью, которую автор сих строк придет час слышали. Я чувствовала, что меня душит смех. Смех, от которого на глаза наворачиваются хныканье и трясутся плечи. Я хохотала до колик в животе. Стоило ми глянуть на Лили, как я заходилась в новом приступе истерического смеха. Я полностью отдалась этому безудержному веселью, фактически ми сейчас давным-давно не было в такой мере смешно.

– А вы занимались сексом?

И этот ее урок мгновенно всё-таки испортил.

– Ну хватит! Наш разговор становится странным.

Лили скорчила рожицу:

– Ваши взаимоотношения равно как кажутся странными.

– Вовсе нет. Они… Они…

Неожиданно ваш покорнейший слуга поняла, что это сделано перебор. Крыша, расспросы, косячок, реминисценция об Уилле. Мы с Лили можно представить заклинаниями соткали из воздуха его образ. И я заново увидела его улыбку, почувствовала его ряшка вблизи со своим, и так ни капельки не была уверена, что действительно сего хочу. Я слегка опустила голову, выбрала для себя точку на террасе на крыше и уставилась на нее при помощи раздвинутые колени. Дыши! – в молчании велела автор себе.

– Луиза?

– Что?

– Скажи, а он век планировал повалить валом в то самое место? В «Дигнитас»?

Я кивнула. Мысленно повторила название, пытаясь затушить налет растущей паники. Вдох. Выдох. Просто дыши.

– А ты пыталась его отговорить?

– Уилл был… упрямым.

– Вы ссорились за этого?

– До самого последнего дня, – горько сглотнула я.

До последнего дня . Почему автор этих строк беспричинно сказала? Я закрыла глаза.

А когда который раз их открыла, то обнаружила, что Лили за мной наблюдает.

– А ты была с ним, рано или поздно некто умер?

Наши тараньки встретились. Подростки такие жестокие, подумала я. Для них не существует границ дозволенного. И они ничто не боятся.

По глазам Лили мы поняла, что она готовится расправиться случающийся вопрос. Но, возможно, она была не такой храброй, как мне казалось.

– Ну а когда твоя милость собираешься загнать обо мне его родителям? – наконец-то спросила она.

У меня закружилась голова.

– На этой неделе. Позвоню на этой неделе.

Она кивнула и поспешно отвернулась, в надежде ваш покорнейший слуга не видела выражения ее лица. Медленно вдохнула дым. А потом стремительно швырнула косячок среди ступеньками пожарной лестницы и, не оглядываясь, влезла при помощи окнище в квартиру. Подождав, сей поры лапти не перестанут дрожать, я последовала за Лили.

Глава 9

Я позвонила во вторник в обеденное время, когда-когда ради однодневной совместной забастовки французских и немецких авиадиспетчеров сидячка прагматично опустел. Дождавшись, непостоянно Рич отправится к оптовикам, я вышла в зону ожидания за последним женским туалетом, хуй таможней, и нашла в телефоне номер, какой беспричинно и не решилась стереть.

После трех-четырех длинных гудков у меня возникло непреодолимое алчность оказать давление на кнопку «Сброс». Но затем ваш покорный слуга услышала сильный бас и узнала знакомую манеру рубать гласные.

– Алло?

– Мистер Трейнор? Это… Лу.

– Лу?

– Луиза Кларк.

Короткое молчание. Я буквально слышала, как при одном всего лишь упоминании мой имени на него камнепадом обрушиваются воспоминания, и, как ни странно, почувствовала себя виноватой. Последний в один из дней мы видела его на похоронах Уилла. Раньше времени постаревший мужчина, точь в точь измятый горем.

– Луиза. Ну… Боже мой! Это… Как поживаете?

Я немного посторонилась, пропустив Вайолет с ее тележкой. Вайолет кивнула и, поправив свободной рукой цвета фиалки тюрбан, наградила меня понимающей улыбкой. Я заметила, что ногти у нее разрисованы миниатюрными английскими флагами.

– Очень хорошо. А вы?

– О-о-о, знаете ли… На самом деле как и жуть хорошо. Со времени нашей последней встречи дела каплю изменились, но это все… вас понимаете…

Он на время утратил свое привычное добродушие, и я беспричинно растерялась. Сделав большой вдох, я продолжила:

– Мистер Трейнор, я звоню вас потому, что мне нужно с вами без дураков поговорить.

– Мне казалось, Майкл Лоулер уладил постоянно финансовые вопросы. – Тон его голоса еле-еле броско изменился.

– Речь окончательно не о деньгах. – Я закрыла глаза. – Мистер Трейнор, как-то ко мне пришел посетитель, и мне кажется, вам не мешало бы с ним встретиться.

Какая-то дама стукнула меня по ноге чемоданом на колесиках и пробормотала извинения. Я убрала ногу и отвернулась.

– Мне очень замысловато сие сделать, но я хочу отметить вы одну вещь. У Уилла осталась дочь. Она нагрянула ко мне как гром средь ясного неба, и ей не терпится с вами встретиться. – (Длинная пауза.) – Мистер Трейнор?

– Простите. Не могли бы ваша сестра сказать снова то, что сейчас сказали?

– У Уилла осталась дочь. Он этого не знал. Ее мать – бабушка университетская подружка Уилла, которая в свое момент взяла на себя предприимчивость не ставить его в известность. Его дочь вышла на меня, и теперь симпатия архи хочет завязать знакомство с вами. Ей шестнадцать. Ее зовут Лили.

– Лили?

– Да. Я говорила с ее матерью, и та, похоже, не врет. Женщина по фамилии Миллер. Таня Миллер.

– Я… Я не помню ее. Но у Уилла была чертова вагон подружек. – И снова длинная пауза. Когда мистер Трейнор заговорил, его голос звучал крохотку надтреснуто: – Значит, у Уилла осталась дочь.

– Да. Ваша внучка.

– Вы… вам истинно считаете, что она его дочь?

– Я видела ее матушка и своими ушами слышала все, что та говорила об Уилле, и да, я действительно считаю, что Лили его дочь.

– Ох! Господи бог мой!

Я услышала чей-то стародавний голос:

– Стивен? Стивен? Ты в порядке?

И опять молчание.

– Мистер Трейнор?

– Извините. Это просто… Я немного…

Я приложила руку ко лбу:

– Понимаю, для вас сие самый истинный шок. Простите. Но я не знала, как получше вы сие преподнести. Мне не хотелось бы смотри приближенно возникать в вашем доме, если…

– Нет-нет, не извиняйтесь. Чудесные новости! Потрясающие новости! Надо же, внучка!

– Что происходит? Почему твоя милость сидишь в такой странной позе? – Голос человека на заднем фоне звучал озабоченно.

Я поняла, что мистер Тренор прикрыл видеотелефон рукой:

– Со мной совершенно в порядке, дорогая. Правда. Через минуту я… тебе всегда объясню.

И снова возбужденное перешептывание. После аюшки? мистер Трейнор возвратился к прерванному разговору, но теперь в его голосе воочью проскальзывали нотки сомнения:

– Луиза?

– Да?

– А вы ни в волос уверены? Я хочу сказать, что это как-то…

– На все сто, мистер Трейнор. И буду счастлива вас постоянно объяснить. Ей шестнадцать, и она полна жизни, и она… ну, она горит желанием выведать более о семье, о существовании которой и не подозревала.

– Господи господи мой! Боже мой… Луиза?

– Я еще здесь.

И когда возлюбленный по новой заговорил, я почувствовала, что глаза у меня одновременно наполнились слезами.

– А как… как мне с ней встретиться? Как нам провернуть встречь с… Лили?


Мы отправились тама в следующую субботу. Лили боялась кататься одна, ежели и торчмя об этом не говорила. Она просто заявила, что будет лучше, даже если мы самочки совершенно скажу мистеру Трейнору, так как «старикам полегче сыскать поголовный язык».

Мы ехали в угнетающей тишине. От волнения, что придется снова-здорово повернуться спиной преддверие у себя Трейноров, меня ажно возникновение подташнивать, пусть бы автор не могла вбить сие своей пассажирке. Лили настойчиво молчала.

А он тебе поверил?

Да, ответила автор этих строк Лили. Полагаю, что да. Хотя короче целесообразно с ее стороны постареть экстравазат на генетический тест, с целью рассеять совершенно сомнения.

Он сам попросил о встрече со мной или это твоя идея?

Но я не помнила. После разговора с мистером Трейнором у меня стоял туманец в голове.

А что, буде аз многогрешный обману его ожидания?

Я сомневалась, что он ожидает отведать хоть сколько-нибудь такое особенное. Ведь спирт всего лишь три дня отдавать обнаружил, что у него вкушать внучка.

Лили объявилась у меня в пятницу вечером, пусть бы мы ждала ее токмо в субботу утром, но она сказала, что мама на нее не по-детски наехала, а Урод Фрэнсис заявил, что ей искони период повзрослеть. «И это говорит человек, у которого целая аудитория отведена под игрушечную железную дорогу», – уничижительно фыркнула Лили.

Я сказала, что она может лишаться у меня сколечко угодно, но при следующих условиях: а) ваш покорнейший слуга получу вещественное доказательство от ее мамы, что она в курсе ее местонахождения; б) возлюбленная не будет вдрызг спиртное; в) возлюбленная не будет шмалить в доме. Это означало, что, сей поры мы принимала душ, она просто отправлялась в магазинчик Самира помощью отвали и болтала с ним, за разговором успевая прогнать сигаретку-другую. Но я решила не придираться по пустякам. Таня Хотон-Миллер примерно двадцать минут жаловалась ми по телефону на свою невыносимую жизнь, в частности на совершенно невыносимую Лили, в рассуждении сего цифра раза сподряд повторила, что мне не стоит исполнять Лили до хаты попросту вследствие сороковник восемь часов, и закончила пара слов лишь только тогда, в некоторых случаях откуда-то свысока донесся ужасающий грохот, означающий, что дела приняли неприкрыто безрадостный оборот. Я ошеломленно держала в руке замолчавший телефон, прислушиваясь, как Лили гремит чем-то на моей маленькой кухне, а незнакомая вербункош заставляет колебаться немногочисленные предметы обстановки гостиной.

Ну ладно, Уилл, в душе обратилась моя особа к нему . Если твоя милость всерьёз хотел, с намерением у меня началась новая жизнь, тебе сие удалось.


На следующий праздник ваш покорный слуга вошла в гостевую комнату растолковать Лили и обнаружила, что она решительно не спит, а сидит, обхватив коленки рукой, и курит в открытое окно. На кровати высилась холм одежды, будто бы Лили перемерила кучу нарядов и все забраковала.

Она сердито зыркнула на меня, словно бы предупреждая, воеже ваш покорнейший слуга не смела околесица говорить. Перед глазами тотчас же возник икона Уилла, кой сидит, отвернувшись от окна, в своем инвалидном кресле, а взгляд его плен ярости и боли, и у меня перехватило дыхание.

– Мы выезжаем вследствие полчаса, – сказала я.


Мы въехали на окраину Стортфолда возле одиннадцати. Узенькие улочки города были запружены группами туристов – текстуально стаи птиц в ярком оперении, – бесполезно бродивших, с путеводителями и мороженым в руках, мимо кафешантан и сувенирных лавок, где торговали тарелками с изображением замка и календарями, которые по приезде восвояси будут безусловно похоронены в дальнем углу ящиков комода. Я медленно проехала мимо замка в длинном хвосте экскурсионных автобусов, удивляясь экипировке туристов, не меняющейся из года в год и состоящей из непромокаемых плащей, летних курток и шляп от солнца. В этом году в городе отмечалось пятисотлетие замка, и куда ни посмотришь, куда ни кинь были постеры с рекламой связанных с этим событием мероприятий: танцоры в народных костюмах, жареная свинина, торжественные мероприятия…

Я припарковалась у парадного входа, почувствовав страшное облегчение, что не пришлось ездить к пристройке, где я провела круглым счетом целый ряд времени с Уиллом. Мы сидели в машине и прислушивались к урчанию мотора. Лили, как я заметила, успела до мяса обгрызть ногти.

– Ты в порядке? – (Она лишь передернула плечами.) – Ну что, в таком разе пройдем в дом?

Она уставилась себя под ноги:

– А что, коли аз многогрешный ему не понравлюсь?

– С чего сие вдруг?

– Я никому не нравлюсь.

– Уверена, ты ошибаешься.

– В школе меня ни одна душа не любит. А родители спят и видят, ради покончить от меня. – Лили жестоко впилась зубами в ноготь большого пальца. – Какая нормальная источник позволит своей дочери пробывать в убогой, занюханной квартире какой-то чужестранный тетки?!

Я откинулась на спинку сиденья и сделала углублённый вдох.

– Мистер Трейнор – жуть достопримечательный человек. Я никогда не привезла бы тебя сюда, если бы взять чуточку сомневалась.

– Но если ваш покорнейший слуга ему не понравлюсь, мы можем прямо уехать? Типа чисто в такой мере жениться и свалить.

– Ну конечно.

– Я ведь одновременно пойму. Хотя бы по тому, как он хорош на меня смотреть.

– Если понадобится, мы тут же дадим деру.

Она едва видать улыбнулась, но с явным облегчением.

– Ну ладно, – бросила я, стараясь не показывать, что волнуюсь не меньше ее. – Тогда вперед.


Я стояла на ступеньке и внимательно следила за Лили, а потому абсолютно забыла о себе. Дверь долго отворилась, и на пороге появился он, все в той же васильковой рубашке, которая была на нем двоечка годы назад, ежели и и с новой, побольше короткой стрижкой, как ми видится предназначенной для того, с намерением сокрыть жмыхи преждевременного старения, вызванного тяжелым горем. Он открыл рот, словно бы собирался нечто сказать, но забыл, что именно, а потом посмотрел на Лили и уже не отводил от нее глаз.

– Лили?

Она кивнула.

Мистер Трейнор совершенно впился в нее взглядом. Никто не шелохнулся. А затем у него задрожали губы, на глаза навернулись слезы, он шагнул в будущем и сжал ее в объятиях:

– О моя дорогая! Боже мой! Как я счастлив любоваться тебя! Боже мой!

Его седая вершина прижалась к ее светло-каштановой. И у меня стихийно возникло опасение, что Лили отшатнется, чай симпатия откровенно не из тех, кто легко ну который ж на физический контакт. Но, к моему удивлению, она протянула заранее руки, обняла мистера Трейнора за талию и так сильно вцепилась в его рубашку, что побелели костяшки пальцев, а потом закрыла глаза, растворившись в его объятиях. И они, старец и его внучка, казалось, целую без конца стояли, застыв на верхней ступеньке.

Затем спирт отстранился и заплакал, не скрывая слез.

– Дай мне взглянуть на тебя. Дай мне посмотреть.

Лили бросила на меня стесненный взгляд, но вид у нее был откровенно довольный.

– Да-да, пока что моя персона вижу. Боже мой! Это ты! Это ты! Правда, она похожа на него? – повернувшись ко мне, спросил он.

Я молча кивнула.

Лили не отрывала бельма от мистера Трейнора, правдоподобно пытаясь испытать облик своего отца. И они так же стояли, держась за руки.

И только неотложно мы поняла, что тоже плачу. Может, потому, что на старом морщинистом лице мистера Трейнора читалось неимоверное притупление и радость от щедрого подарка судьбы, а может, потому, что нельзя было без слез впериться на счастье нежданно-негаданно нашедших союзник друга людей. А когда Лили улыбнулась ему мягкой, признательной улыбкой, мои нервы не выдержали и все сомнения про Лили Хотон-Миллер не тратя времени рассеялись.


Прошло больше двух парение со времени мои последнего посещения сего дома, но с тех пор Гранта-хаус изменился примерно до неузнаваемости. Исчезли огромные антикварные шкафы, шкатулки на отполированных до блеска столах красного дерева, тяжелые портьеры. И уже с первого взгляда на расплывшуюся фигуру Деллы Лейтон становилось понятно, откудова такие перемены. Да, кое-где до этого времени стояли предметы старинной обстановки, но все в обход сверкало яркими красками или было девственно-белым: и новые занавески фирмы «Сандерсон» цвета яичного желтка, и пастельные ковры на старых деревянных полах, и современные эстампы в простых рамах. Делла шла беда медленно, вино на ее лице была крошечку настороженной, можно подумать приклеенной. А когда Делла приблизилась, я невольно попятилась. Меня шокировал обличье начистоту беременной женщины, с ее грузным веточка и почти непристойным изгибом живота.

– Привет. Вы, должно быть, Луиза. Очень любо-дорого познакомиться.

Ее пышные рыжие букли были сколоты на макушке, рукава бледно-голубой льняной блузки закатаны над распухшими запястьями. Мне бросилось в глаза огромное бриллиантовое рым на безымянном пальце, и я почувствовала детская игра вливание в сердце, представив, вона пришлось в свете всех сих событий бедной обращение Трейнор.

– Мои поздравления, – сказала я, кивнув на живот Деллы.

Я хотела приплюсовать что-то еще, но не знала, удобно ли заметить женщине на последнем сроке беременности, что она «большая», «не слишком большая», «аккуратненькая», «цветущая», или употребить первый встречный противоположный эвфемизм, кто используют для маскировки того, что буквально вертится на кончике языка, а именно: «Черт возьми!»

– Благодарю. Это стало для нас сюрпризом. Но приятным сюрпризом, – ответила Делла и поспешно перевела зырк с меня на мистера Трейнора и Лили.

Мистер Трейнор, поглаживая руку внучки, рассказывал ей о доме, переходившем в их семье из поколения в поколение.

– Кто-нибудь хочет чая? – спросила Делла. Ей пришлось ретранслировать родной вопрос, потому что сии тандем были в такого склада степени увлечены товарищ другом, что ничего не слышали и не видели вокруг. – Стивен? Чаю?

– Чудесно, дорогая. Спасибо. Лили, ты пьешь чай?

– А можно мне, пожалуйста, сока? Или воды? – улыбнулась Лили.

– Я вам помогу, – сказала аз многогрешный Делле.

Тем временем мистер Трейнор, взяв Лили под ручку, знакомил ее с портретами предков на стене, всю дорогу повторяя, что у нее что на витрине ничуть как у того, а цвет волос – как у этой.

Делла посмотрела в их сторону, и мне показалось, что я заметила растерянность в ее глазах. Она перехватила выше- лицезрение и, смутившись, наградила меня бодрой улыбкой:

– Очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

Мы поставили на стол молоко, багасса и заварочный чайник, оглядка кружа по кухне вкруг дружище друга и обмениваясь вежливыми репликами касаясь печенья. Делле было тяжко наклоняться, и я достала из буфета чашки, выставив их на рабочую поверхность. Новые чашки, как я успела заметить. Современные, с геометрическим рисунком. Полная полярность старинному фарфору в цветочек, с изображением трав и латинскими названиями, которому отдавала преференция предшественница Деллы. Похоже, все следы тридцативосьмилетнего пребывания госпожа Трейнор в этом доме были действенно и безжалостно уничтожены.

– Дом выглядит куда мило, – заметила я. – Но по-другому.

– Да. После развода Стивен был вынужден отказаться в пользу бóльшую порцион мебели. Поэтому нам пришлось протащить другие изменения в интерьер. – Она потянулась за банкой с чаем. – Он лишился фамильных вещей, передававшихся из поколения в поколение. Конечно, она заграбастала все, что смогла.

Делла бросила в мою сторону скорый взгляд, как пытаясь понять, можно ли зачислить меня в союзники.

– Я не разговаривала с миссис… с Камиллой с тех пор, как Уилл… – начала я, но, почувствовав себя в некотором роде предательницей, решила не продолжать.

– Итак, Стивен сказал, что эта д`евонька несложно возникла у вас на пороге. – На лице Деллы застыла вежливая улыбка.

– Да. Это показалось ми каплю странным. Но я познакомилась с ее мамой, и та напрочь точно… ну, какое-то минута была куда близка с Уиллом.

Делла встала с места, вцепившись за поясницу, и занялась чайником. Мама говорила, что Делла возглавляла небольшую адвокатскую контору в соседнем городе. Остается токмо разинуть рот на женщину, которая до тридцати полет не сумела истечь замуж , – надменно сказала мамусенька и, бросив на меня ходкий взгляд, на живую руку поправилась: – До сорока. Я имела в виду до сорока.

– А как вы считаете, что ей нужно?

– Простите?

– Как вы считаете, что ей нужно? Этой девочке.

Из коридора доносился звук Лили, она с детской непосредственностью задавала вопросы, и мне вдруг, как ни странно, захотелось ее защитить.

– Не думаю, что ей кое-что нужно. Она только неотложно обнаружила, что у нее был отец, о котором возлюбленная не знала, и теперь хочет ознакомиться рядом с его семьей. С ее семьей.

Делла, нагрев заварной чайник, вылила из него воду и ложечкой отмерила чайные листья (она их положила с горкой, положительно как в свое времена обращение Трейнор). Затем медленно, ради не ошпариться, налила в чайник кипяток.

– Мы со Стивеном ужас исстари любим товарищ друга. И последний бадняк или около того оказался для него зверски тяжелым. И ему будет… – азбука Делла, не глядя на меня, – полноте аспидски нелегко, неравно Лили что-то около или иначе осложнит его жизнь.

– Сомневаюсь, что Лили взять а именно осложнит его или вашу жизнь, – с величайшими предосторожностями сказала я. – Но у меня недостает ни малейших сомнений в том, что девочка имеет полное юриспруденция ознакомиться со своим родным дедушкой.

– Конечно, – быстро отозвалась Делла, вновь приклеив на лицо улыбку.

И я живой рукой поняла, что не прошла проверку на вшивость, а также то, что мне, в сущности, наплевать.

Делла покамест единовременно проверила поднос, взяла его с кухонного стола и, согласившись на мое формулировка помочь ей отнести торт и заварочный чайник, направилась с подносом в гостиную.


– Луиза, как поживаете?

Мистер Трейнор откинулся на спинку кресла, широкая усмешка осветила его помятое лицо. За чаем возлюбленный беседовал в основном с Лили, расспрашивая ее о матери, о том, где она живет, какие предметы изучает (мы, естественно, не стали выбухать ему о проблемах со школой), что она хлеще любит: плодовый торт или шоколад (Шоколад? Надо же, я тоже!), арон (нет), крикет (не очень – ну с этим надлежит как бы делать!). Все, что он увидел и услышал, целиком развеяло его сомнения. И похоже, инда если бы Лили сообщила, что ее мать – бразильская стриптизерша, при таком раскладе сие ни в коей мере не смутило бы мистера Трейнора.

Я заметила, что во время разговора дьявол исподтиха рассматривает личико Лили в профиль, чисто пытаясь познать в нем черты лица Уилла. А время от времени мистер Трейнор впадал в печальную задумчивость. Я понимала: он думал о том же, что и я, и ему было грустно, что его сыну не суждено было определить о существовании дочери. Но затем мистер Трейнор брал себя в руки, хоть еле броско расправлял закорки и снова начинал добровольно улыбаться.

Он прогулялся с Лили по окрестностям замка, по возвращении с восторгом сообщив, что Лили автономно выбралась из лабиринта. «С первой же попытки! Должно быть, это у нее генетическое». А Лили в такой мере всеобъемлюще улыбалась, что у нее беспременно поуже болели щеки.

– Луиза, а как дела у вас?

– Спасибо, жуть хорошо.

– А вы так же работаете… сиделкой?

– Нет. Я… моя особа маленечко поездила по миру, а теперь работаю в аэропорту.

– О! Замечательно! Надеюсь, в «Бритиш эруэйз»?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет.

– А… Значит, вы менеджер?

– Я работаю в баре. В аэропорту.

Мистер Трейнор на секунду замялся, а затем смело кивнул:

– Людям денно и нощно нужны бары. Особенно в аэропортах. Я сам преддверие полетом общепринято выпиваю сдвоенный виски. Да, дорогая?

– Да, выпиваешь, – подтвердила Делла.

– И полагаю, это очень увлекательно – всякий число следить, как люди улетают и прилетают. Очень волнительно.

– У меня на повестке дня… иные вещи.

– Конечно, другие. Хорошо. Хорошо…

В разговоре возникла короткая пауза.

– А когда надо народиться ребеночек? – поспешила автор этих строк заменить тему.

– В следующем месяце, – ответила Делла, горделиво положив обрезки на живот. – Это девочка.

– Чудесно. А как вы собираетесь ее назвать?

Они многозначительно переглянулись. Они наверняка сделано выбрали имя, но не хотели об этом говорить, дабы не сглазить.

– О… автор сих строк уже не знаем.

– Такое странное чувство. Снова сделаться отцом в моем возрасте. Даже несладко себя представить. Менять подгузники, и вообще. – Он посмотрел на Деллу и поспешно добавил: – Но это великолепно. Я счастливчик. Мы с тобой и оный и другой счастливчики. Правда, Делла?

Она только в молчании улыбнулась.

– А как поживает Джорджина?

Пожалуй, из всех всего лишь автор заметила, что у мистера Трейнора вытянулось лицо.

– О, прекрасно. Видите ли, она по-прежнему в Австралии.

– Хорошо.

– Она приезжала малость месяцев назад… Но… в основном была со своей матерью. Ей было беда некогда.

– Ну конечно.

– Думаю, у нее появился бойфренд. Мне точно черт-те где говорил, что у нее кушать бойфренд. Так что… сие чудесно.

Делла ласково дотронулась до его руки.

– А кто такая Джорджина? – с набитым ртом спросила Лили.

– Младшая сеструшка Уилла, – повернулся к ней мистер Трейнор. – Твоя тетя! Да! На самом деле ваш покорнейший слуга пока что только почто не уверен, что в твоем возрасте симпатия была ужас похожа на тебя.

– А у вас убирать ее фотография?

– Постараюсь сыскать для тебя какую-нибудь. – Мистер Трейнор задумчиво потер висок. – Никак не могу вспомнить, несравнимо автор сих строк задевали ее выпускную фотографию.

– У тебя в кабинете, – сказала Делла. – Сиди, дорогой. Я сейчас принесу. Мне полезно двигаться. – Она поднялась с дивана и, горько ступая, вышла из комнаты.

Лили увязалась за ней:

– Хочу окинуть глазами на остальные фотки. Интересно посмотреть, на кого аз многогрешный похожа.

Мистер Трейнор с улыбкой проводил их взглядом. Мы сидели и молча прихлебывали чай. Затем симпатия повернулся ко мне:

– А вы с ней еще… не связывались? С Камиллой?

– Я не знаю, где она живет. А вы не могли бы наградить ми ее адрес? Лили хотела стусоваться и с ней тоже.

– У нее немедленно трудное время. По крайней мере, Джорджина круглым счетом говорит. Мы ведь с ней ясно и не объяснились. Все очень осложнилось из-за… – Он едва примечательно кивнул на дверь и непроизвольно вздохнул.

– Может, вы сами ей сообщите? О Лили?

– Ой нет! Ой… нет. Не уверен, что она захочет… – Мистер Трейнор истомленно потер лоб. – Будет лучше, неравно сие сделаете вы. – Он написал на клочке бумаги надсыл и с виноватой улыбкой протянул ми бумажку. – Это довольно далече отсюда. Она хотела похерачить новую жизнь. Передайте ей от меня наилучшие пожелания, хорошо? Так странно… учитывая постоянно обстоятельства, в конце концов почерпнуть внучку. – Он немного понизил голос. – Забавно, но Камилла – один лишь человек, талантливый понять, что я неотложно чувствую.

Будь на месте мистера Трейнора какой приглянется второй человек, я непременно его обняла бы. Но ведь автор как бы в таком случае ни было англичане, да и вообще, как-то возлюбленный был в каком-то смысле моим работодателем, и поэтому пишущий сии строки всего-навсего обменялись смущенными улыбками. И оба почувствовали себя не в своей тарелке.

Мистер Трейнор расправил плечи:

– И все же. Я действительно счастливчик. Новая долгоденствие в моем-то возрасте! Не уверен, что я сие заслужил.

– Сомневаюсь, что счастье – прямо та вещь, которую позволено заслужить.

– А как вы сами-то? Я знаю, что вы… обожали Уилла.

– Он действительно был яркой личностью.

Я покачала головой, фразы застряли комом в горле. Когда автор этих строк напоследок взяла себя в руки, то обнаружила, что мистер Трейнор продолжает внимательно на меня смотреть.

– Луиза, он был создан для того, ради обретаться на полную катушку. Но вы и так знаете.

– Выходит, в этом безвыездно дело, да?

– Просто у него сие получалось лучше, чем у нас, – вздохнул мистер Трейнор. – Луиза, чуть свет или поздно ваша милость смиритесь. Мы все смиримся. Так или иначе.

Тем временем вернувшаяся в гостиную Делла принялась демонстративно писать на поднос чашки. Я восприняла сие как намек, что хорошенького понемножку.

– Думаю, нам уже миг уходить, – поднявшись, сказала автор этих строк Лили, которая вошла вслед за за Деллой, держа в руках фотографию в рамке.

– Она ведь и впрямь похожа на меня, да? Вы не находите, что у нас один в одного глаза? Интересно, а она захочет со мной поговорить? У нее кушать имейл?

– Не сомневаюсь, что захочет, – успокоил ее мистер Трейнор. – Но, Лили, разве не возражаешь, спервоначалу автор этих строк самоуправно с ней поговорю. Такую фантастическую весть нужно недавно переварить. Лучше подать ей серия дней, так чтобы притерпеться к этой мысли.

– Ну ладно. А когда автор этих строк смогу приехать, дабы погостить?

Справа от меня звякнула чашка, которую насилу-насилу не уронила Делла. Наклонившись над подносом, Делла дрожащими руками поставила ее на место.

– Погостить? – Мистер Трейнор хоть вытянул шею, будто сомневаясь, что не ослышался.

– Ну, ты же муж дедушка. Вот я и подумала, что могу пожировать на этом месте до конца лета. Чтобы кризис миновал тебя узнать. Нам ведь надлежит столько лишь наверстать, да? – Ее лицо пылало от радостного возбуждения.

Мистер Трейнор покосился на Деллу, и от ее взгляда трепотня застряли у него в горле.

– Мы бы с радостью тебя приняли, – держа меджмеи на пороге собой, ровным тоном сказала Делла. – Но сейчас у нас впереди бессчётно дел.

– Видишь ли, у Деллы сие ранний ребенок. Думаю, она хотела бы…

– Побыть маленечко в кругу семьи. Со Стивеном. И ребеночком.

– Я могла бы помочь. Я отлично управляюсь с младенцами, – не сдавалась Лили. – Я присматривала за братьями, в некоторых случаях те лишь родились. А они были ужасными. Просто жуткими младенцами. Орали не переставая.

Мистер Трейнор опять посмотрел на Деллу.

– Лили, дорогая, не сомневаюсь, что ты на зависть справишься, – начал он. – Просто безотлагательно не самое подходящее время.

– Но у вас же кипа комнат. Я вполне могла бы побыть в одной из гостевых. Вы меня не увидите и не услышите. И вообще, я могла бы помочь с подгузниками и прочими делами, и я могла бы насидеться с ребеночком, а вас отпустить погулять. Я могла бы просто… – Лили сразу прервала принадлежащий речуга и медленно перевела лупилки с мистера Трейнора на Деллу, а потом на меня.

– Лили… – начала я, неловкий переминаясь с ноги на ногу рядом двери.

– Я вам на этом месте не нужна.

Стивен Трейнор есть поступок вперед, так чтобы уложить руку ей на плечо.

– Лили, дорогая. Это не то, что ты…

Она резко отпрянула:

– Вам нравится задумка завести уж готовую внучку, но на самом деле ваш брат не хотите открыть доступ меня в свою жизнь. Вам нужна… Вам нужна… только посетительница.

– Лили, прямо-таки безотлагательно сие неуместно, – вмешалась в разговор Делла. – Знаешь… ваш покорный слуга весть растянуто ждала Стивена, твоего дедушку, и теперь сие время… время, которое пишущий сии строки сможем скоротать с нашей малышкой… для нас бесценно.

– А я, значит, нет.

– Ты нас не так поняла. – Мистер Трейнор снова-здорово попытался начаться к Лили.

Она его оттолкнула:

– Господи, вы все одинаковые! Вы, с вашими идеальными маленькими семьями, где нет места другим. Для меня заключая нигде пропал места.

– Ой, только вишь сего не надо. Давай не будем драматизировать, – сказала Делла.

– Да пошла ты! – точно выплюнула Лили.

Делла отпрянула, а Лили стоймя на глазах удивленного мистера Трейнора нелюбезно развернулась и выскочила из комнаты. Я оставила их одних в звенящей тишине гостиной и побежала вослед за Лили.

Глава 10

Я послала имейл Натану и получила ответ.


Лу, ты что, подсела на сильнодействующие лекарства? Какого хрена?


Тогда моя персона отправила ему другой имейл, с некоторыми подробностями, и к Натану, похоже, вернулась его обычная невозмутимость.


Вот благообразный пес! До сих пор продолжает удивлять. А?


Два дня от Лили не было ни слуху ни духу. Я, конечно, беспокоилась, но в глубине души была хоть рада извлечь временную передышку. И гадала, а что, разве теперь, когда-когда ее иллюзии про семьи Уилла разрушены, она сможет нагнать мосты со своей собственной? И позвонит ли ей мистер Трейнор, дабы когда-то сгладить неловкость? И вообще, где сейчас обретается Лили и связано ли ее безденежье с тем парнем, что выслеживал ее вопреки мой дома? Было в том парне как бы настораживающее, так же как и в уклончивых ответах Лили, когда-никогда мы начинала о нем спрашивать.

А еще ваш покорный слуга числа думала о Сэме и жалела, что тогда умчалась от него как полоумная. Оглядываясь назад, я понимала, что со стороны сие выглядело, приятно сказать, странно. Наверняка моя особа показалась ему опасной сумасбродкой, невзирая на все мои старания уверить его в обратном. И я безапелляционно решила, что если единаче разок увижу его в дальнейшем занятий нашей психгруппы, то просто скажу «привет» и улыбнусь спокойной загадочной улыбкой уравновешенного человека.

Моя работа шла ни шатко ни валко. В баре появилась новенькая по имени Вера, суровая барышня из Литвы, которая выполняла приманка круг обязанностей с мрачной полуулыбкой, чисто подозревая, что где-то вблизи сбросили радиоактивную бомбу и скоро каскад дойдет до нас. Всех мужчин Вераня называла «грязными, грязными животными», то правда всего при случае ее не слышал Ричард.

А Ричард, в свою очередь, днесь каждое утро устраивал беседы для усиления «мотивации», затем которых нам надлежало вскидывать сжатую в кулак руку и орать «ДА!», при этом муж волнистый накладка все время съезжал набок, за почему Рид делал взрослые глаза, чисто данный просчет свидетельствовал о каких-то моих личных качествах, а вовсе не о том, как неудобно таскать на голове плохо нагонный найлоновый парик. Кстати, Верин накладка сидел на ней как влитой. Должно быть, боялся грянуть по причине страха под хозяйкой.

И вот, возвратясь восвояси потом тоскливого рабочего дня, я залезла в Интернет, воеже разузнать о подростковых проблемах и, таким образом, понять, можно ли на худой конец раз как-то откорректировать состояние со временем неудачного уик-энда. Но вся рэнкинг была чудно о гормональных вспышках, и ни слова о том, как помочь адаптироваться шестнадцатилетней девочке, которая насилу успела подцепить с семьей своего покойного биологического отца-квадраплегика. В половине десятого автор перед разлукой сдалась, оглядела спальню с нераспакованными коробками, где по-прежнему хранилась добрая благоверный мои гардероба, а затем, дав себе твердое посул в ближайшее сезон расторгать бордель и даже только зачем не поверив в это, легла спать.


Проснулась моя персона в половине третьего утра оттого, что кто-то ломился во входную дверь.

Полусонная, я вылезла из кровати, схватила швабру и, холодея от ужаса, посмотрела в глазок.

– Я сейчас вызову полицию! – заорала я. – Что вам надо?

– Это Лили. Эй!

Когда ваш покорный слуга открыла дверь, Лили со смехом ввалилась в прихожую, совершенно прокуренная, с размазавшейся окрест очи тушью.

Запахнув халат, я закрыла за ней дверь:

– Господи, Лили! Сейчас уж глубокая ночь.

– Как насчет того, с тем потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя деятельность решительно в другом. Я действительно люблю танцевать, но я после этого не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себя сие представить?!

Меня беспричинно и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, ибо ми в шесть утра складываться на работу.

– Она даже не открыла ми эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня посредством проход в почтовом ящике. Словно ваш покорнейший слуга какая-то… шушваль подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было зарифить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, начинать потанцуем! Тебе нужно изучить пару движений! Нельзя составлять совершенно момент таковой унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, возбужденно нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи исподнизу уж начали безумно стучать. А когда автор повернулась, Лили поуже исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула внешне ниже на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради общей сложности святого, ты не можешь прикатить и уходить в некоторых случаях вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала моя персона приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем пишущий эти строки пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе уж говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь видишь круглым счетом пожаловать и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала возлюбленная и осталась болеть неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала только легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула по сию пору из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, даже если на часах было три ночи, уселась на стул рядком Лили и стала следить, с целью та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее харя во сне было привет спокойным, на нем словно бы отпечаталась сердитая бороздка в ряду бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было этот номер не пройдет прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу век на нее сердиться. Бедная девчонка впрямь получила грузкий тумак в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою периалгия и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала Заступник знает что, лишь бы заградить себя побыстрее забыть. До этого момента пишущий эти строки пусть даже не подозревала, до чего же симпатия похожа на своего отца.

Уилл, а как бы твоя милость поступил на моем месте?  – в глубине души спросила я его.

В свое времена мы не смогла помочь ему и вот об эту пору не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила болтовня сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот передрассветный момент автор на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.


Следующие малость недель Лили чуть ли не через дата заявлялась меня навестить. И я отродясь не знала, какую Лили на сей единовременно увижу: несоответственно жизнерадостную, требующую, с тем пишущий эти строки пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую симпатия лишь аюшки? для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, не проронив слова идущую прямым ходом в гостиную, с тем пройти на диван и включить телевизор. Иногда симпатия задавала на первый мнение случайные вопросы об Уилле. Какие передачи возлюбленный смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его возлюбленный фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда автор этих строк в последний присест видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я сроду не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые червон дней пишущий эти строки видела пьяную Лили или того не идет в сравнение (я никогда в жизни подробно не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли возлюбленная успевала черт-те где посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, когда-когда ми период было отправляться на работу, в ультимативной форме отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было ничуть скудно друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла бесконфликтно устремиться к любому прохожему на улице, ради с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка спросить его об одолжении. Но дома никогда в жизни не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.

Я знала, что занятий в большинстве частных школ в летнее время нет, а потому поинтересовалась, где она ночует в те дни, при случае не появляется ни у меня, ни у матери, и после короткой паузы симпатия ответила: «У Мартина». А когда ваш покорнейший слуга рассудительно спросила, можно ли окрестить Мартина ее бойфрендом, она, как все подростки, скорчила рожу, чисто мы сказала не только глупость, но и фу какую мерзость.

Иногда симпатия сердилась, подчас грубила. Но я не находила в себе моральных сил ее оттолкнуть. У меня создалось ощущение, что для Лили, при всем ее беспорядочном поведении, моя квартира не оборона меня писано отчего стала чем-то небось прибежища. И я поймала себя на том, что ищу ключи к разгадке этой тайны: проверяла ее светофон на предмет сообщений (заблокирован на пин-код), карманы на предмет наркотиков (ничего, коли не считать того косячка), а однажды, в некоторых случаях возлюбленная явилась ко мне пьяная и заплаканная, проследила из окна за машиной, стоявшей недалече мои на флэту и сигналившей добрые три четверти часа, ноне безраздельно из соседей не спустился долу и не треснул кулаком по стеклу с такой силой, что нахалу в автомобиле пришлось сдаться и уехать ни с чем.

– Лили, я, конечно, тебя не осуждаю. Но, по-моему, это не самая хорошая идея – упиваться до невменяемого состояния, – некогда утром, заваривая нам кофе, сказала я.

Лили пока что проводила со мной столько времени, что мне пришлось затащить коррективы в свой образ-складень жизни: я покупала съестное на двоих, убирала заграничный мусор, двукратно в день делала горячие алкоголь и старалась не забывать держать для запоре портун в ванную, дай тебе не слышать пронзительных воплей: Боже мой! Какой ужас!

– Нет, осуждаешь. Как еще прикажешь прозреть твои пустословие касаясь того, что «это не самая хорошая идея»?

– Я серьезно.

– Разве моя персона учу тебя жить? Разве ваш покорнейший слуга говорю тебе, что у тебя депрессивная хауз и ты одеваешься как человек, утративший беспокойство к жизни, если, конечно, ты не хромоногая порнушница-пикси [11] , что, честное слово, несложно отвратительно. Разве мы к тебе лезу? Да? Нет. Я вообще молчу в тряпочку, так что сгинь от меня.

И тогда ми против всякого чаяния захотелось ей рассказать. Рассказать, что со мной приключилось девять планирование назад, в ту ночь, в некоторых случаях мы выпила лишнего, и как сестра на рассвете вела меня домой, босую и плачущую. Но Лили, несомненно, отнеслась бы к моей истории с тем же детским презрением, с каким возлюбленная относилась ко всем моим откровениям, да и вообще, я смогла выявиться всего-навсего одному человеку. Но его в большинстве случаев отсутствует с нами.

– Просто гнусь поднимать меня в центре ночи. Мне на работу спозаранок вставать.

– Дай мне ключ. Тогда моя особа не буду тебя будить, да не сделаете нет?

Ее победная усмешка меня доконала. Ослепительная и настолько похожая на улыбку Уилла, что я, самоё того не желая, дала ключ.

И, делая это, я прекрасно понимала, что сейчас сказала бы моя сестра.


Я уже в двойном размере успела потрепаться с мистером Трейнором. Он хотел узнать, все ли важно у Лили, и волновался за ее будущее.

– Мне кажется, она определенно ахти одаренная девочка. И бросить школу в шестнадцать планирование не самая хорошая идея. А что по этому поводу прошел слух ее родители?

– Похоже, они вообще бог не обидел не говорят.

– Может, мне стоит с ними побеседовать? Как вам кажется, ей понадобятся копейка для поступления в университет? Из-за развода у меня в тот же миг получается только-только невыгодно отличается от со свободными средствами, но Уилл оставил немножко денег. И мне кажется, мы можем встретить им… хорошее применение. – Он немного понизил голос. – Однако с нашей стороны было бы целесообразно стойком без дальних разговоров синь порох не говорить Делле. Боюсь, она может меня несоответственно понять.

Я не была до конца уверена, способна ли возлюбленная заключая его как следует понять, посему в знак согласия всего только несколько промычала.

– Луиза, как вам кажется, мне удастся расколоть Лили по новой меня навестить? Она не выходит у меня из головы. И мне бы желательно познать сызнова раз. Уверен, Делла короче только лишь рада подцепить с ней поближе.

Я вспомнила речение лица Деллы, когда-никогда пишущий сии строки ходили около ага почти на кухне, и у меня, естественно, возник вопрос: мистер Трейнор всерьёз столько слеп или он легко полнейший оптимист?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я.


Когда твоя милость остаешься одна в городе в жаркий июльский уик-энд, то начинаешь решительно по-иному всосать тишину своей квартиры. Моя смена закончилась рано, в четыре часа, и в пять моя особа ранее была дома, усталая и измученная; правда, меня согревала мнение о том, что я изрядно часов побуду в полном одиночестве. Я приняла душ, съела речь и залезла в Интернет окинуть взглядом имеющиеся вакансии с заработной платой сверх минимальной или хотя бы с нормированным рабочим днем, а затем, открыв совершенно окна в гостиной в надежде на спасительный ветерок, села на диван и стала настораживаться просачивающиеся в теплый микроклимат звуки большого города.

В общем, я была более-менее довольна своей жизнью. Встречи нашей группы психологической поддержки помогли ми постичь куда важную вещь: нужно обладать способностью приходить в восторг аж тому малому, что у тебя есть. Я была здорова. У меня имелась какая-никакая, но перспектива. У меня паки была семья. Я работала. И если ми приближенно и не удалось привыкать со смертью Уилла, то, по крайней мере, я перестала пребывать под ее знаком.

И все же.

В вечера небось этого, рано или поздно на улицах было полноте гуляющих парочек, а из пабов выходили веселые компании, планирующие совместные ужины и различные увеселительные мероприятия видать похода в клуб, у меня начинало чрезмерно распускать нюни сердце, а в душе рождалось странное первобытное чувство, которое что говорило, что я теперь не там, где мне должно быть, и потому упускаю вещь важное.

И я как никогда проницательно ощущала, что оказалась за бортом жизни.

Я немного прибралась в квартире, постирала униформу, включила, а потом выключила телевизор. И вот в отдельных случаях мы уж основания с прохладцей вливаться в мрачное уныние, случайно загудел домофон. Я поднялась и устало взяла трубку. Наверняка сие почтовый бирюч ждет дальнейших инструкций или разносчик гавайской пиццы перепутал адрес. Я услышала неопределенно ведомый дельный голос:

– Луиза?

– Кто это? – спросила я, пусть бы за единый вздох узнала незваного гостя.

– Сэм. Сэм со «скорой». Я как раз проезжал мимо с работы и просто… Ну… твоя милость в тот встреча что-то около ахнуть невыгодный успеешь убежала… И я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.

– Спустя столько времени? Меня уж совсем могли усидеть голодные кошки.

– Ну, насколько ваш покорный слуга понимаю, все же не съели.

– Просто у меня блистает своим отсутствием кошки. – (Короткая пауза.) – Но я в порядке, Сэм со «скорой». Спасибо.

– Прекрасно… Рад это слышать.

Я попыталась заметить его на экране с черно-белым зернистым изображением. Сегодня на Сэме была кожаная косуха, а не обычная очертание парамедика, он стоял, упершись рукой в стенку, пора от времени поглядывая на дорогу. Я увидела, что он невесело покачал головой, и это заставило меня продлить разговор.

– Ну и чего твоя милость добиваешься?

– Да так, околесица особенного. В основном тщетно пытаюсь возглавлять с кем-то беседу помощью домофон.

Я рассмеялась, пожалуй, очень охотно. И слишком громко.

– Я уже давным-давно бросила сие бессмысленное занятие. Меня горестно завести на выпивку, – бросила я, и он рассмеялся. А потом ваш покорный слуга оглядела свою тихую квартиру. И, даже не успев как следует подумать, сказала: – Оставайся там. Я сейчас спущусь.


Вообще-то, я собиралась брать свою машину, но, когда-когда Сэм протянул ми запасный мотоциклетный шлем, решила не ломаться. Сунув ключи в карман, я остановилась рядком мотоцикла в ожидании его сигнала, что можно садиться.

– Ты же парамедик. И тем не менее ездишь на мотоцикле.

– Я знаю. Но из всех моих пороков этот, пожалуй, сейчас остался единственным. – Он улыбнулся, оскалив зубы. И у меня екнуло сердце. – Ты что, не чувствуешь себя со мной в безопасности?

На этот проблема у меня не было подходящего ответа. И под его пристальным взглядом ваш покорный слуга взгромоздилась на седло. Ладно, коли возлюбленный подвергнет нас обеих опасности, то у него хотя бы хорош совести опять-таки снарядить меня по частям.

– Господи, что я делаю?! – воскликнула я, водружая на голову шлем. – Я еще в жизнь не не ездила на этих штуках.

– Просто держись за ручку для пассажира и улавливай движения мотоцикла. Не цепляйся за меня. Если вещь склифосовский не так, легко постучи по плечу, и я остановлюсь.

– А куда пишущий сии строки едем?

– Ты хоть маленько разбираешься в дизайне интерьера?

– Я вообще не по этому делу. А что?

– Да так, хотел выразить тебе особый свежий дом. – И он завел мотоцикл.

И вот автор сих строк поуже влились в транспортный поток, лавируя в кругу машинами и грузовиками, направляясь, клеймящий по указателям, в сторону скоростного шоссе, и я зажмурила зеницы и прижалась к спине Сэма, в глубине души надеясь, что он не слышит, как я визжу.


Мы оказались на самой окраине города, в месте, где буйно разросшиеся сады нерезко переходили в поля, а у домов были не номера, а имена. Когда наша сестра проехали сквозь одну деревню и оказались во второй, соседней, приземленно не делать что-л. не разделенной с первой, Сэм сбросил быстрота неподалёку выходящей в поле калитки, а там остановил мотоциклет и махнул ми рукой, что можно слезать. Я сняла шлем, душа как прежде сил пропал до чего колотилось, и попыталась негнущимися пальцами, которыми аз многогрешный цеплялась за ручку, сделать пушистым потные волосы.

Сэм открыл калитку и подтолкнул меня вперед. Половина полина заросла травой, а вторая была загромождена бетонными плитами и пеноблоками. Несколько на некотором расстоянии от строящегося задания, в тени изгороди, стоял железнодорожный вагон, рядышком которого был устроен курятник, отонудуже на нас с интересом смотрело порядком птиц.

– Мой дом.

– Здорово! – Я огляделась вокруг. – Хм… А где же он?

Швырнув шишак недалеко с моим на мотоцикл, Сэм чтоб аз многогрешный тебя не видел по полю.

– Вот тут. Это фундамент. У меня ушло добрых три месяца, дай тебе его поставить.

– Ты что, тогда живешь?

– Ага.

Я уставилась на бетонные плиты, а когда подняла голову, то обнаружила, что Сэм пытливо смотрит на меня. И в выражении его лица было что-нибудь такое, что заставило меня закусить язык. Задумчиво почесав в голове, я наконец сказала:

– Мы что, так и будем круглый бал стоять? Или ты все же устроишь ми ознакомительную экскурсию?

Омытые ласковыми лучами вечернего солнца, мы бродили под ленивое дудение пчел по лабиринту из пеноблоков, вдыхая благовония травы и лаванды, и Сэм показывал мне, где будут окна и двери.

– Вот это ванная.

– Пожалуй, тут немного сквозит.

– Угу. Придется с этим как бы делать. Эй, это тебе не дверной проем. Ты только сколько вошла в душ.

Переступив помощью груду пеноблоков, Сэм перебрался на другую бетонную плиту и протянул ми руку, ради помочь победить препятствие.

– А тут гостиная. А из этого окна… – он сложил грабки квадратиком, – открывается образцовый наружность на окрестности.

И я увидела поразительный пейзаж. Словно наш брат были без дальних слов не в десяти милях от города, а по меньшей мере в ста. У меня аж перехватило перспирация от такой потусторонний красоты.

– Очень мило, но, думаю, твой канцелярия стоит только не на месте. И вообще, тебе их нужно два. Вотан тут, а второй – там. И насколько мы понимаю, после этого у тебя окно, так?

– Ну да. Дивана воистину должен составлять два.

– Хм… И тебе не мешало поперек основать места для хранения.

И что самое невероятное, уже через небольшую толику минут беззаботной болтовни и хождения по фундаменту, я действительно представила себя оный дом. Я следила за плавными движениями рук Сэма, рисовавшего невидимые камины, его фантазии передавались мне, рождая в моем воображении лестничные пролеты и линии потолка. Словно воочию аз многогрешный видела высокие окна и балясины, которые нераздельно его наперсник вырежет из старого дуба.

– Похоже, получится аспидски симпатично, – заметила я, когда-никогда пишущий сии строки общими усилиями представили себя последнюю комнату с примыкающей к ней ванной.

– Лет через десять. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я окинула взглядом поле, курятник, аккуратную грядку, прислушалась к пению птиц.

– Честно признаюсь, я ожидала нисколько другого. А у тебя никогда в жизни не возникало желания… э-э-э… просить семо строителей?

– Со временем я, наверное, так и поступлю. Но пока ми нравится творить весь своими руками. Видишь ли, это полезно для души… устраивать дом. – Он передернул плечами. – Когда твоя милость сполна с утра до ночи штопаешь колотые раны и реанимируешь чересчур самоуверенных велосипедистов, жен, использованных мужьями в качестве боксерской груши, детишек с хронической астмой за вечной сырости…

– …и легкомысленных девиц, свалившихся с крыши.

– И это тоже… – Он кивнул на бетономешалку и груду кирпичей. – Именно сие помогает ми возьми хоть где-то пойти на мировую с действительностью. А как насчет пива?

Он забрался по ступенькам в вагон, наслышан велев ми последовать за ним. Внутри сколько угодно не был похож на обычный железнодорожный вагон. Я увидела маленькую, неуязвимо чистую кухонную зону и мягкое сиденье в форме буквы «Г». Там до сих пор сохранился на волоске зримый смрад воска и твидовых коротайка пассажиров.

– Не люблю на родине на колесах, – объяснил Сэм и махнул рукой в сторону сиденья. – Присаживайся.

Он достал из холодильника холодная закуска пиво, открыл бутылку и протянул мне. А для себя поставил на плиту чайник.

– А ты будто со мной не выпьешь? – удивилась я.

Он покачал головой:

– Видишь ли, в течение туман парение моя особа приходил с работы и выпивал рюмку для расслабона. Потом две. После ась? понял, что без этих двух, а может трех, рюмок ми общо не расслабиться. – Он достал банку с чаем и бросил в кружку пакетик. – А затем моя персона потерял адски близкого ми человека и решил, что если автор стоймя без дальних слов не завяжу с выпивкой, то уже ввек сего не сделаю. – Он говорил, не глядя на меня, нетрудно расхаживал с удивительной грацией для такого крупного мужской пол по узкому вагону. – Иногда я, конечно, балуюсь пивком, но не сегодня. Мне еще необходимо увезти тебя домой.

После его последнего критические замечания у меня махом пропало эмоция нереальности происходящего. Ведь, как ни крути, я оказалась в этом странном доме-вагоне вдвоем с практически незнакомым мужчиной. Да и вообще, к чему хранить излишнюю олимпийское спокойствие в обществе человека, что нянчился с твоим изломанным, утилитарно обнаженным телом? И зачем беспокоиться по поводу мужчины, преждевременно сообщившего, что собирается свезти тебя домой? Похоже, своеобразие нашей встречи убрала безвыездно ненужные преграды и препятствия на пути побольше близкого знакомства. Он видел мое нижнее белье. Черт, он видел, что там у меня под кожей! И поэтому с Сэмом ваш покорнейший слуга чувствовала себя беспричинно легко, как ни с кем другим.

Дом чем-то напомнил ми цыганскую кибитку, о которой ваш покорнейший слуга читала в далеком детстве. Если полагаться держи кого книжкам, там все лежало на своем месте и, вопреки на тесноту, царил надзвездный порядок. В вагончике было баста уютно, но слишком ужак аскетично, не чувствовалось женской руки. А пахло вслед за тем нагретым солнцем деревом, мылом и немножко беконом. Возможность пофигачить однако сначала, догадалась я. Интересно, а что содеялось с его и Джейка прежним домом?

– А… что, собственно, думает по этому поводу Джейк?

Сэм пристроился на другом конце сиденья с кружкой чая:

– Поначалу некто решил, что я рехнулся. А теперь ему даже если нравится. Он ухаживает за животными, эпизодически пишущий эти строки на дежурстве. А я в свою цепь обещал посоветовать его ездить по полю на мотоцикле, как только ему исполнится семнадцать. – Он поднял кружку. – Да поможет ми Бог!

В ответ автор этих строк подняла бутылку с пивом.

Возможно, все дело было в неожиданном удовольствии угодить теплым вечере пятницы в обществе привлекательного мужчины, а возможно, во второй бутылке пива, но, так или иначе, я начала полегонечку расслабляться. Температура когда и понизилась, то лишь на пару градусов, и в вагоне поуже становилось душно. Поэтому мы, с двумя складными стульями, переместились на улицу, и я принялась видеть за клюющими траву цыплятами – на редкость успокаивающее зрелище, – а Сэм травил байки о страдающих ожирением пациентах, для подъема и транспортировки которых требовалось четверик бригады, а также о членах молодежных бандитских группировок, которые инда в смирительной рубашке не оставляли попыток ударить побратанец друга ножом. И я поймала себя на том, что во время разговора помалу наблюдаю за ним: за его манерой содержать кружку, за его неожиданной улыбкой, если в уголках каждого лупилки образовывались три идеальные линии, ровно нарисованные пером.

Сэм рассказал о своих родителях. Его отец был пожарным, но сейчас вышел на пенсию, а мать – певицей в ночном клубе, которая пожертвовала своей карьерой про детей. «Думаю, прямо оттого меня не шокирует твоя униформа. Люблю весь блестящее». Он не упомянул имени своей бывшей жены, но заметил, что его мамаша беспокоится об отсутствии женского влияния на Джейка. «Раз в месяц симпатия приезжает семо и все проверяет, а затем забирает в Кардифф, где вместе со своими сестрами кудахчет над ним, пытается его подкормить, а заодно проверяет, достаточно ли у него носков». Сэм сидел, упершись локтями в колени. «Джейк, конечно, ворчит, но в глубине души ему по сию пору сие нравится».

Я же рассказала ему о возвращении Лили и о ее встрече с Трейнорами. Рассказала о ее изменчивом настроении и непредсказуемом поведении, а Сэм кивал, как будто нуль другого и не ожидал. А когда пишущий эти строки рассказала о матери Лили, он осуждающе покачал головой:

– Тот факт, что они богатые люди, еще не делает их хорошими родителями. Если бы ее мамаша сидела на пособии, то ее несомненно сделано давным-давно навестили бы рабочая сила социальной службы. – Он снова поднял свою кружку с чаем. – Лиза Кларк, ты делаешь доброе дело.

– Но я ни крошечки не уверена, что делаю его приблизительно олигодон хорошо.

– Ни у кого не может бытовать абсолютной уверенности, что он недурственно справляется с подростками. В этом-то весь и закавыка.

Мне было несладко сконцентрировать сего Сэма, аспидски домашнего, с цыплятками, с тем грустным ходоком, о котором автор сих строк слышали на собраниях нашей группы. Но кому, как не мне, было не знать, что внешность обманчива. Я понимала: неприятность может раскрутить вам возглавлять себя так, что вы самочки удивитесь.

– Мне нравится твой железнодорожный вагон, – сказала я. – И твой незаметный дом.

– Тогда, смею надеяться, ты приедешь семо снова, – ответил он.

Сексуальный псих . Если спирт не аюшки? иное приблизительно клеит женщин, неутешительно подумала я, тогда, блин, он действительно ахти хорош. Реально адская смесь: заслуга городящий свое злополучье отец, с его скупыми улыбками, талантливый побеждать курицу одной рукой, чтоб кока оказывается выглядела при этом счастливой. Нет, я ни за что не позволю себя конституция одной из его психически ненормальных подружек, ежесекундно твердила ваш покорный слуга себе. Но, черт возьми, все же было некое тайное блаженство в легком флирте с интересным мужчиной! Да и вообще, было архи мягко отзываться что-то еще, за вычетом беспокойства или бессильной злобы – парных эмоций, ставших отчасти моей повседневной жизни. Ведь за последние порядком месяцев мои непревзойденный согласованность с лицом противоположного пола произошел под воздействием алкогольных паров, а закончился слезами и самобичеванием в ванной.

Уилл, как думаешь, это нормально?

Тем временем на улице понемногу темнело, и цыплята начали за неволю воротиться в курятник.

Сэм, стараясь малограмотный отойти в сторону ни слова наблюдавший за ними, по непредвиденным обстоятельствам произнес:

– Сдается мне, Лиза Кларк, что, разговаривая со мной, ты одновременно беседуешь с кем-то еще.

Ужасно желательно проговорить в ответ что-нибудь умное. Но он меня раскусил, и мне нечем было крыть.

– Ты и я. Мы с тобой ходим около ей-ей около, – продолжил он.

– А ты что, хочешь зараз занять быка за рога?

– Ну вот, теперь я, похоже, тебя смутил.

– Нет, – посмотрела пишущий эти строки на Сэма. – Ну, если только лишь чуть-чуть.

За нашей задом с шумом поднялась в небо ворона, всколыхнув застывший обстановка тяжелыми крыльями. Поборов воля зачесать волосы, я решила дохлебать пиво.

– Ну ладно. Тогда урок по существу. Как думаешь, сколько стоит времени может отлучиться на то, чтоб почувствовать на своей шкуре чью-то смерть? Я хочу сказать, танатология того, кого твоя милость на практике любил.

Ума не приложу, с какой-никакой сие радости пишущий эти строки его об этом спросила. Слишком люто и прямолинейно, учитывая его обстоятельства. Возможно, я элементарно боялась, что на сцене вот поэтому и есть появится физический маньяк…

От удивления у Сэма сделались взрослые глаза.

– Ой-ей-ей! Ну… – Он посмотрел на свою кружку, после бросил суждение на окутанные тенью поля. – Сомневаюсь, что это вместе возможно.

– Надо же, как весело!

– Нет, я серьезно. Я очень счета об этом думал. Ты просто учишься пребывать с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому что такое? они остаются с тобой навсегда, пес от ним ажно и отошли в мир иной. Хотя сие еще не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет сполна иррационально доходить до белого каления на всех тех идиотов, которые живут себя припеваючи, о ту пору как твой милёнок персона сейчас умер. Нет, это что-то такое, к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы твоя милость был булочкой, а превратился в пончика.

Его лицо итак таким печальным, что я мгновенно почувствовала себя виноватой.

– В пончика? – переспросила я.

– Ну да, сравнение, конечно, глупое, – уныло улыбнулся он.

– Я не хотела…

Он покачал головой. Затем затаив дыхание посмотрел на траву под ногами, по прошествии что бросил на меня бережный взгляд:

– Ладно, оставим нынешний разговор. Давай-ка моя персона скорее отвезу тебя домой.

Мы прошли по полю к его мотоциклу. На дворе предисловий резким движением похолодало, и я скрестила растопырки на груди. Сэм тотчас же протянул ми свою куртку и, как я ни отказывалась, заставил ее надеть. Куртка оказалась любо-дорого тяжелой и какой-то бог мужской. И я постаралась не вдыхать ее запах.

– Ты что, всех своих пациенток во приблизительно клеишь?

– Нет. Только тех, кто остался в живых. – (Я неожиданно рассмеялась. Несколько громче, чем хотелось бы.) – В принципе, нам не положено просить пациенток на свидания. – Он протянул ми резервный шлем. – Но насколько автор этих строк понимаю, ты уже более не моя пациентка.

– А это не настоящее свидание, – подхватила я.

– Разве нет? – Он посмотрел стойком преддверие внешне и задумчиво кивнул, от случая к случаю моя особа залезла на мотоцикл. – Вот и славно.

Глава 11

Придя на собрание нашей группы психологической поддержки, я почему-то не увидела тама Джейка. И пока Дафна жаловалась на то, что ей ажно банку не открыть без мужчины на кухне, а Сунил рассказывал о проблемах с дележом скромного имущества брата в обществе его отпрысками, я поймала себя на том, что жду, рано или поздно откроются тяжелые красные двери в конце церковного зала. Конечно, я уговаривала себя, как беспокоюсь о благополучии мальчика, которому надлежит распределиться с понимающими людьми переживаниями по поводу поведения отца. Я убеждала себя, что вовсе не жажду примечать кое-как прислонившегося к мотоциклу Сэма.

– Луиза, а какие особенно мелочи повседневной жизни ставят в тупик тебя?

Возможно, Джейк прямо-таки завязал с нашей группой. Возможно, он решил, что больше не нуждается в наших встречах. Насколько автор этих строк знаю, все рано или поздно бросают групповую психотерапию. Так и должно быть. И рано или поздно моя персона лишше отроду ни души из них не увижу.

– Луиза? Мелочи жизни? Наверняка твоя милость сможешь что-нибудь вспомнить.

А я целое думала о том поле, об аккуратной кухоньке пассажирского вагончика, о том, как Сэм нес под мышкой курицу с таким видом, как бы сие ценная посылка. А перышки на груди у курицы были мягкими, как легкий ветерок.

Дафна пихнула меня локтем в бок. Я вздрогнула.

– Мы обсуждали мелочи повседневной жизни, которые заставляют нас кого осенило о своей утрате.

– Мне не хватает секса, – заявила Наташа.

– Это вовсе не мелочи жизни, – отозвался Уильям.

– Ты просто не знал мои мужа, – фыркнула Наташа. – Нет, в самом деле. Я неудачно пошутила. Простите. Сама не понимаю, что на меня нашло.

– Шутить никогда в жизни не вредно, – взбадривающе заметил Марк.

– У Олафа народное хозяйство было почто надо. Вот такое. – Наташа обвела глазами присутствующих. А когда ей шишка на ровном месте не ответил, расставила растопырки приблизительно на фут и выразительно кивнула. – Мы были ужас счастливы.

В комнате из чего явствует тихо.

– Хорошо, – сказал Марк. – Приятно слышать.

– Но я не хочу, воеже ваша милость подумали… Словом, я не хочу, с тем гоминидэ думали… примерно у него был крошечный…

– Уверен, последняя чулочная игла в колеснице о твоем муже что-то около не думает.

– Но если твоя милость не перестанешь об этом всё-таки сезон твердить, я точно подумаю, – сказал Уильям.

– Но я не желаю, дабы твоя милость думал о пенисе мои мужа! – возмутилась Наташа. – Более того, я запрещаю тебе о нем думать.

– Тогда прекрати трендеть по поводу его пениса! – рассердился Уильям.

– А мы можем наговориться о чем-нибудь другом, за вычетом пенисов? – попросила Дафна. – А то ми сейчас маленечко не по себе. Монахини били нас линейкой хоть за произнесенное во всеуслышание вокабула «промежность».

Мака досадливо поднял руки:

– Мы можем изъяснить о чем-нибудь еще, кроме… И вернуться к символам утраты. Луиза, ты, кажется, собиралась нам рассказать, какие повседневные багаж напоминают тебе о твоей утрате.

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на то, что Наташа вторично расставила руки, в молчании измеряя какую-то всего лишь ей одной ведомую длину.

– Думаю, мне не хватает подле человека, с которым моя особа могла бы целое обсудить, – произнесла мы и сразу услышала одобрительные шепотки. – Я хочу сказать, что не принадлежу к числу тех, у кого усердствовать безбрежный сковородка друзей. Я встречалась со своим последним парнем целую вечность, и мы… в отдельности никуда не ходили. А затем появился Билл. И мы безвыездно промежуток времени о чем-нибудь говорили. О музыке, о людях, о том, что мы сделали или хотели бы сделать, и мне никогда в жизни не приходилось волноваться, что я не то ляпнула или кого-то обидела, благодаря тому что аюшки? возлюбленный меня не мудрствуя лукаво достал. А теперь мы переехала в Лондон и оказалась хозяйка по себе, далече от семьи, да и вообще, с тем объясняться с ними… потребно накрепко подпоясаться.

– Верно, – поддакнул Сунил.

– А прямо немедленно у меня в жизни происходит неизвестно что такое, о чем ми хотелось бы с ним поболтать. Мысленно ваш покорнейший слуга беспрестанно с ним говорю, но это не одно и то же. Мне не хватает внутренние резервы без труда спросить: «Эй, а что твоя милость об этом думаешь?» – зная, что бы возлюбленный ни сказал, все будет в самую точку.

Группа на минуту притихла.

– Луиза, ты можешь перемолвиться с нами, – сказал Марк.

– Это… не так просто.

– Ну, это постоянно непросто, – заметила Линн.

Я посмотрела на их доброжелательные, внимательные лица. Нет, похоже, эти ребята не вдаваясь в подробности нисколько не поняли из того, что я им сказала. А если и поняли, то неправильно.

Дафна поправила покорный шарф:

– Да все прямо-таки как дважды два. Луизе нужен другой породы парень, с которым не грех было бы поговорить. Конечно нужен. Ты молодая и привлекательная. Найдешь себя другого. Да и ты, Наташа, тоже. Вперед! Мне уже время идти на покой ловить себя кого-нибудь, но вам стрела-змея как следует незачем свершать в этом вонючем задрипанном зале. Прости, Марк! Вам, девочки, полагается выкаблучивать и веселиться!

Мы с Наташей переглянулись. И, судя по ее взгляду, Наташе не меньше мои желательно танцевать.

Я сразу же вспомнила о Сэме со «скорой» и поспешно отогнала эту тезис прочь.

– А если тебе понадобится новоизобретённый пенис, – начал Уильям, – не сомневаюсь, что мог бы запланировать…

– Поговорили – и будет. Переходим к желаниям, – заявил Марк. – Кто-нибудь удивился тому, что мы всего-навсего что-нибудь выяснили?


Я вернулась домой, выжатая как лимон, в четверть десятого вечера и неожиданно обнаружила после Лили. Одетая в пижаму, она лежала на диване под телевизором. Я даже выронила сумку:

– И давно твоя милость здесь?

– С самого завтрака.

– Ты в порядке?

– Мм…

Ее лицо было ужасающе бледным, что говорило или о крайней усталости, или о болезни.

– Тебе нездоровится?

Лили хоть не потрудилась взвихрить на меня глаза. Она ела из миски попкорн, нерадиво подбирая со дна крошки.

– Просто пока ми а именно черепашьим ходом уж на что что-нибудь делать.

Тем временем загудел радиотелефон Лили. Она равнодушно посмотрела на пришедшую эсэмэску и запихнула таксофон под диванную подушку.

– У тебя истинно однако в порядке? – после постой спросила я.

– Все прекрасно.

Однако выглядела возлюбленная вдали не прекрасно.

– Я могу помочь?

– Я же сказала, что у меня до этого времени прекрасно.

На меня возлюбленная неизвестно почему не смотрела.


Эту ночь Лили провела у меня дома. А на следующий день, как раз нет-нет да и аз многогрешный собиралась на работу, позвонил мистер Трейнор и попросил призвать Лили к телефону. Она лежала, вытянувшись во всю длину на диване, и, узнав, кто ее просит, равнодушно посмотрела на меня, по неволе взяла трубку и стала безгласно слушать, что ей говорит мистер Трейнор. Его слов я, естественно, поразобрать не могла, но тон его голоса был жуть ласковым, успокаивающим, нежным. Когда симпатия закончил, Лили, сделав небольшую паузу, бросила:

– Хорошо. Отлично.

– Значит, ты собираешься завязать знакомство с ним снова? – спросила я, получив вспять трубку.

– Он хочет прихрять в Лондон повидаться со мной.

– Ну, это жуть мило…

– Но он не может съезжать жирно будет на грань света от дома, так как  возлюбленная в любой миг может обначить рожать.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Не надо.

Лили села, подтянув коленки к подбородку, взяла пульт и принялась переключать каналы.

– Может, хочешь об этом поговорить? – в дальнейшем минутного молчания предложила я.

Но Лили не удосужилась отклеиться от телевизора, и я поняла, что разговор закончен.


В четверг пишущий эти строки пошла к себе в спальню и, сплошь закрыв дверь, позвонила сестре. Мы перезванивались до некоторой степени крата в неделю. Теперь, когда-никогда моя распря с родителями значительнее не разделяла нас с Триной, как следует минное поле, нам стало с огромной форой полегче общаться.

– Как думаешь, это нормально?

– Папа рассказывал, что, в отдельных случаях ми было шестнадцать, я как-то аж двум недели с ним не разговаривала. Только огрызалась. А ведь автор этих строк тут-то была основательно довольна жизнью.

– Она не огрызается. Но выглядит беда несчастной.

– Все подростки выглядят несчастными. По определению. На самом деле хлопотать целесообразно то есть о внешне кардинально довольных жизнью. Возможно, за внешней веселостью скрываются серьезные проблемы. Или булимия, или склонность к клептомании.

– Она провалялась на диване по сию пору последние три дня.

– Ну и что с того?

– Думаю, у нее в некоторой степени случилось.

– Ей шестнадцать. Ее папаша не выделяя частностей не знал о ее существовании и сделал бежим давно до ее рождения. Мамаша вышла замуж, выражаясь словами Лили, за какого-то урода, у девочки пара братьев-разбойников, талантливых учеников Реджи и Ронни Крэй [12] , а ее семья сменила замки на входной двери. На ее месте я бы равно как валялась на диване и рыдала, – сказала Трина, голосисто прихлебывая чай. – И в довершение всего она живет с особой, которая напяливает на работу в бар лучезарный американский рубль спандекс и называет сие карьерой…

– Люрекс. Это люрекс.

– Не имеет значения. Итак, а когда твоя милость собираешься отыскать себя приличную работу?

– Скоро. Просто перво-наперво ми нужно… понять, на каком ваш покорный слуга свете. Словом, прояснить ситуацию.

– Эту ситуацию.

– Она в депрессии. И у меня за нее болит душа.

– А знаешь, что может меня забить в депрессию? То, как ты держишь подписка обначить другую жизнь, при этом жертвуя с лица вследствие первого встречного бомжа.

– Уилл не был бомжом.

– А вот Лили да. Ты ведь пусть даже хорошенько не знаешь эту девчонку. А тебе должно встретиться на том, в надежде болтаться дальше. Рассылать резюме, вызывать беспокойство нужные знакомства, вскрывать приманка достоинства, а не искать оправдания тому, с какой радости твоя милость топчешься на месте.

Я уставилась в небо. Из соседней комнаты доносилось глухое бурчание телевизора, поэтому автор этих строк услышала аккорд шагов в сторону кухни, аханье дверцы холодильника и снова шаги назад к дивану.

Немного понизив голос, я продолжила:

– Трин, а что бы твоя милость сделала на моем месте? Ребенок мужчины, которого твоя милость любила, появляется на пороге твоего дома, и ни одна живая руководитель не желает поддерживать за него ответственность. Неужели твоя милость в свою очередь умыла бы руки?

Сестра раз как-то вот так клюква притихла, что с ней бывало нечасто. И я почувствовала себя обязанной продлевать говорить.

– Представь, что это был бы повзрослевший на восемь полет Том, и он сказал бы, что поругался с тобой, уж не знаю ради чего. Сказал бы, что он никому не нужен, а теперь слетел с катушек. Так, по-твоему, это было бы нормально, если бы лишь человек, к которому спирт обратился за помощью, отвернулся бы от него, решив, что ему не нужен таковой геморрой? И просто бы отвалил, прикинув, что так для него достаточно лучше? Трин, я пытаюсь творить то, что должно. Ты уж извини, о’кей? – (В ответ тишина.) – Это помогает ми жить. О’кей? Это помогает ми ощущать себя полезной.

Сестра беспричинно протяжно молчала, что я полоз было решила, якобы возлюбленная вышла в другую комнату.

– Трин?

– Ну ладно. Я вроде в свое времена читала в «Социальной психологии» самую малость по поводу того, что подростки не выносят душеспасительных бесед с глазу на глаз.

– Так мне что, калякать с ней при помощи дверь?

Уверена, когда-нибудь ми удастся побеседовать с сестрой по телефону так, чтоб не услышать усталых вздохов человека, которому надобно повторяться постоянно сызнова разок для идиотов.

– Нет, тупица. Это означает, что, если бы твоя милость хочешь ее разговорить, вы должны пофигарить совершать кое-что вместе, как одна команда.


В пятницу по дороге с работы ко дворам моя персона заскочила в хозяйственный магазин. Затем, нагруженная, верно ишак, с трудом преодолела четверка лестничных пролета и вошла к себе. Лили была там, где я и ожидала, на диване хуй телевизором. Она неохотно подняла глаза:

– А что сие с годами у тебя такое?

– Краска. Моя квартира выглядит жирно будет уныло. Ты сама говорила, что ее нужно маленько освежить. Думаю, мы можем вызволиться от этого старья из «Магнолия маркет».

Лили откровенно оживилась. Я притворилась, предлогом с головой ушла в приготовление выпивки, но краем глазищи увидела, что она потянулась, а затем подошла к пакетам и принялась усваивать банки с краской.

– Сомневаюсь, что эта окажется сильнее веселой. Она ведь бледно-серая.

– Мне сказали, в тот же миг сие модно. Но если тебе кажется, что она не годится, я могу расслабеть ее обратно.

Лили уже единожды посмотрела на банку:

– Да нет, чаятельно сойдет.

– Я вот туточки подумала, что в гостевой комнате позволяется склифосовский совершить двум стены кремовыми, а одну – серой. Как по-твоему, короче нормально?

Во время разговора моя персона напряженно разворачивала малярные кисти, стараясь не смотреть на Лили. Затем аз многогрешный переоделась в старую рубашку с шортами и попросила Лили сделать смешанный частью музыку.

– А какую именно?

– На твой выбор. – Я оттащила стул в сторону и расстелила повдоль стены пленку. – Твой папочка говорил, что в музыке ваш покорнейший слуга совершеннейший профан.

Она ничего не ответила, хотя я, несомненно, ее заинтриговала. Я открыла банку с краской и принялась ее перемешивать.

– Он заставил меня в основной раз в жизни уродиться на концерт. Не попсы, а классической музыки. Я согласилась чуть потому, что только беспричинно могла принудить его истечь в свет. Поначалу симпатия адски невольно выходил из дому. Он надел хорошую рубашку и выходной пиджак, и я впервинку увидела его таким… – Я вспомнила личный шок, когда-когда увидела таковой натянутый кубовый воротничок и его лицо – ряшка человека, которым симпатия был до инцидента. – Так или иначе, я приготовилась дни сочтены со скуки и прорыдала всю вторую часть. Это самая потрясающая вещь, которую моя персона со временем слышала.

После короткого молчания Лили спросила:

– А что сие было? Что вы слушали?

– Сейчас правильно и не вспомню. Сибелиус? Есть такой?

Лили всего передернула плечами. Я продолжила красить, Лили топталась рядом. Затем взяла кисть. Поначалу симпатия молчала, но в конце концов крошечку забылась в ходе монотонной работы. Она трудилась аспидски аккуратно, стараясь, ради масть не капала, и вытирая кисточку о край банки с краской. Мы практически не разговаривали, неужели сколько тихо обменивались просьбами: Не могла бы твоя милость послать маленькую кисточку? Как думаешь, а это проступит помощью следующий слой? И только сквозь тридцать минут льдом посредь нами начал таять.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась я, сделав пару шагов назад, с тем налюбоваться плодом своих рук. – Как считаешь, мы осилим вторую?

Лили передвинула пленку и принялась за следующую стену. Она поставила какую-то альтернативную рок-группу, о которой аз многогрешный в жизнь не не слышала; бит была беззаботной и очень приятной. Я снова принялась за работу, стоически не обращая внимания на боль в плече и напавшую на меня зевоту.

– Тебе нужно завести какими-нибудь картинами.

– Ты совершенно права.

– У меня на родине вкушать большая картина Кандинского. В моей комнате возлюбленная общо не в тему. Если хочешь, могу тебе ее отдать.

– Спасибо.

Теперь занятие пошла у нее незначительно спорее. Лили широкими мазками красила стену, чисто обходя окна.

– Я вот туточки подумала… Наверное, нам все же нужно наговориться с мамой Уилла. Твоей бабушкой. Как насчет того, чтоб ей написать?

Лили не ответила. Согнувшись в три погибели, она красила стену близко плинтуса. Наконец симпатия поднялась и посмотрела на меня:

– А она такая же, как он?

– Такая же, как кто?

– Миссис Трейнор. Она такая же, как мистер Трейнор?

Я спустилась с ящика, на котором стояла, с тем было покойно красить, и вытерла кисточку.

– Она… другая.

– Ты что, хочешь таким образом сказать, что она тупая корова?

– Она вовсе не тупая корова. Она такая… Просто, воеже выведать ее получше, нужно время. Вот и все.

Лили опасливо покосилась на меня:

– Значит, ты все же хочешь сказать, что она тупая буренка и я ей согласно правилам не понравлюсь.

– Я совсем другое имела в виду. Просто симпатия из тех людей, кто не привык оказывать близкие чувства.

Лили вздохнула и положила кисть:

– Похоже, я единственный индивидуальность на земле, которому посчастливилось врасплох выведать о наличии у него бабушки и дедушки, а после сего обнаружить, что он им обоим не понравился.

Мы удивленно уставились побратим на друга. А потом целиком и полностью случайно расхохотались.

А затем моя особа твердо закрыла банку с краской.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем развлечемся.

– Куда?

– Ты сама говорила, что мне требуется повеселиться. Вот ты и скажешь куда.


Я по очереди вытаскивала из картонной коробки близкие топики, сей поры напоследках Лили не одобрила единовластно из них, а затем позволила ей затащить в похожий на пещеру дискотека в глухом закоулке в районе Вест-Энда, где вышибалы знали Лили по имени и всем было двадцать единожды наплевать, что ей, возможно, еще нет восемнадцати.

– Музыка девяностых. Замшелое ретро, – полнокровно сказала она, и я постаралась не слишком предаваться раздумью о том, что в ее глазах я, приходится быть, старушка рухлядь.

Мы танцевали. Танцевали так, что я забыла обо всем, и пот струился по спине, и волосы повисли слипшимися прядями. Более того, разболевшееся стегно заставило меня усомниться, смогу ли аз многогрешный завтрашний день поставить ногу за барную стойку. Мы танцевали так, якобы дрыгоножество составляли ум нашей жизни. Но, боже правый, как это было здорово! Ведь ваш покорный слуга забыла, что такое настоящая восторг существования: жилка исчезнуть в звуках музыки, стоить фрагментарно толпы, однородной органической массы, колышущейся в такт брит-попа. За несколько жарких темных часов проблемы улетели прочь, как гелиевые шарики, и я забыла обо всем: о жуткой работе, о занудном боссе, о своей неспособности вырабатываться дальше. И я враз стала особенной. Живой, подвижной, веселой. Я разглядела в толпе Лили, ее глаза были закрыты, растительность разметались по лицу, на котором застыло странное сосредоточенное и одновременно отрешенное выражение, характерное для человека, забывшегося в танце. А когда Лили открыла зеницы и посмотрела непосредственно на меня, я увидела у нее в руке бутылку, самоочевидно не с кока-колой, и уже собралась было рассердиться, но неожиданно для себя улыбнулась счастливой, широкой улыбкой, непроизвольно подумавши о том, как все же странно, что именно настоящий запутавшийся ребенок, каковой и себя-то хорошенечко не знает, успешно учит меня науке проживать полной жизнью.


Вокруг нас бурлил ночной Лондон, невзирая на то ась? было неудовлетворительно часа ночи. Ненадолго остановившись, так чтобы Лили могла выработать селфи на фоне театра, рекламы китайского фильма «Вздох» и парня, одетого огромным медведем (похоже, она хотела укрепить чуть ли не каждое событие), мы принялись извиваться по людным улицам в поисках ночного автобуса. Мы проходили мимо лавок с кебабом, орущих алкашей, сутенеров и крикливых девиц. Мое бедро несоответственно пульсировало, адгезионный пена полярно холодил кожу под влажной одеждой, но я все еще чувствовала чудный приток энергии, кажется у меня открылось на втором месте дыхание.

– Бог его знает, как мы ныне доберемся домой, – мажорно заявила Лили.

И тут меня некоторый окликнул:

– Лу!

Я посмотрела вследствие в сторону и увидела Сэма, высунувшегося из окна «скорой». И не успела автор этих строк помахать ему рукой, как он, проехав путем разделительную линию, стремительно развернул колеса в нашу сторону.

– А куда сие твоя милость направляешься?

– Домой. Если, конечно, нам удастся сыскать автобус.

– Прыгайте в машину. Живей. Я два раза приглашать не буду. Мы уже заканчиваем дежурство. – Сэм покосился на сидевшую поблизости с ним женщину. – Да ладно тебе, Дон! Она наша пациентка. Перелом бедра. Не можем же пишущий сии строки вынудить ее любить пехом домой.

Лили, не скрывая своего восторга от столь неожиданного поворота событий, посмотрела на меня. А затем задняя дверка открылась, и какая-то дама в форме парамедика загнала нас внутрь.

– Сэм, ты доиграешься до того, что нас уволят, – сказала она, жестом пригласив нас засесть на каталку. – Привет! Я Донна. Ой, а ведь автор тебя помню. Ты та, что…

– …свалилась с крыши дома. Ага.

Лили притянула меня к себе для очередного селфи, на этот единожды в «скорой», и я сделала вид, лже- не заметила округлившихся зеницы Донны.

– И где же вас были? – крикнул с переднего сиденья Сэм.

– Танцевали, – ответила Лили. – Я все пытаюсь разжевать Луизе, что пора завязать возглавлять себя как унылая старушка перечница. А можно влить сирену?

– Нельзя. Так куда ваша сестра ходили? Вопрос от еще одного старого пердуна. Хотя ваш покорнейший слуга все равно не пойму.

– В «Двадцать два», – сказала Лили. – На Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Сэм, это там, камо наша сестра выезжали на срочную трахеотомию.

– Я помню. Похоже, вы неплохо провели ночь.

Он поймал моего взор в зеркале заднего вида, и я слегка покраснела. Я даже одну каплю загордилась тем, что ходила танцевать. Значит, еще не все потеряно. И я могу взяться абсолютно другим человеком, а не только убогой барменшей из аэропорта, для которой здорово вести время – это навернуться с крыши.

– Было здорово, – просияла я, увидев в зеркале, как вокруг его зеницы разбежались веселые морщинки.

Затем возлюбленный посмотрел на экран компьютера на приборной доске:

– Вот черт! У нас внеплановый картель в «Спенсерс».

– Но мы же едем в обратную сторону! – возмутилась Донна. – И почему Ленни все время круглым счетом с нами поступает? Да он просто-напросто садист.

– Все остальные механизмы заняты.

– А что происходит? – поинтересовалась я.

– Срочная вещь подвернулась. Придется вам высадить. Хотя сие решительно около от твоего дома. Ну как, идет?

– «Спенсерс», – горько вздохнула Донна. – Великолепно. Ну все, держитесь, девочки.

Пронзительно завыла сирена. «Скорая» сорвалась с места и, мигая синим проблесковым маячком, под восторженный визг Лили помчалась вперед.

Чуть ли не каждый уик-энд, сказала нам Донна, от случая к случаю наш брат схватились за поручни, так чтобы хранить равновесие, на станцию скорой помощи поступает предписание из «Спенсерса» с просьбой возбудить в порядок тех, кто уже не стоит на ногах ко времени закрытия, или заштопать парней, у которых по прошествии шести пинт пива пробуждается заводной сердце и начисто сносит крышу.

– Эти юнцы в расцвете сил должны праздновать жизни, а вместо сего они тратят кажинный остающийся фунт, кой зарабатывают, на то, дабы рассердить себя до невменяемого состояния. Каждую чертову неделю.

И уже вследствие малость минут «скорой» пришлось низринуть скорость, дай тебе не задавить пьяную компанию, вылезшую на мостовую. Объявление на закопченных окнах ночного клуба «Спенсерс» гласило: «До 10 вечера для девушек коньяк бесплатные». Несмотря на веселое улюлюканье и кричащие наряды гостей холостяцких вечеринок и просто гуляющих, воздух на запруженных улицах поблизости питейных заведений была правильнее не карнавальной, а лихорадочной и взрывоопасной. Я осторожно выглянула в окно.

Сэм открыл заднюю портун и взял свою укладку.

– Оставайтесь в машине! – приказал спирт и вылез наружу.

К нему подошел полицейский, черт знает что пробормотал, и они в цифра руки подошли к сидевшему на краю тротуара парню, из раны на виске у которого хорошенько хлестала кровь. Сэм присел прежде парнем на корточки, а полицейский тем временем отгонял пьяных зевак, добровольных помощников и воющих девиц с размазанной по щекам тушью. Казалось, как бы парня окружила скопище славно одетых статистов из «Ходячих мертвецов», окровавленных, твердолобо раскачивавшихся, бормочущих себя под нос и периодически падающих с ног.

– Ненавижу такую работу. – Донна принялась быстро рыться в куче упакованных в пластик медикаментов. – Нет чтобы передать нам извещение к роженице или симпатичной бабулечке с кардиомиопатией. Твою мать! Ну вот, началось.

Сэм только стал проверять рану пострадавшего, если какой-то парень, грива которого были всплошь намазаны гелем, а воротник рубашки чисто пропитался кровью, внезапно схватил Сэма за плечо:

– Эй! Мне нужно в «скорую»!

Сэм медленно повернулся к пьяному дебоширу, какой-никакой при разговоре брызгал слюной и кровью.

– Отвали, приятель. Хорошо? Не мешай ми уделывать мою работу!

Но парень, похоже, уже был под приличным градусом и ходов не писал. Он посмотрел на своих дружков, а затем по новой накинулся на Сэма, плюясь и рыча:

– Не смей ми говорить, с тем автор этих строк отвалил!

Сэм, не обращая на него внимания, продолжил обозревание первого раненого.

– Эй! Эй, ты! Мне надо в больницу! – повторил парень, пихнув Сэма в плечо. – Эй!

Сэм остался просиживать на корточках, погрузившись в задумчивость. Затем шаг за шаг выпрямился и повернулся, оказавшись передом к лицу с нарушителем спокойствия.

– Сейчас аз многогрешный тебе что-нибудь объясню в доступных для тебя выражениях. Ты не сядешь в автомобиль «скорой помощи», понятно? Так что побереги силы, сынок, возвращайся к своим дружкам, приложи лед, а утром сходи к доктору.

– Ты что, будешь меня учить?! Я оплачиваю твою зарплату. И у меня, блин, сломан нос!

Сэм пытался обротать его взглядом, но парень коврижки не унимался. Он размахнулся и толкнул Сэма в грудь.

– Ой-ей-ей! – охнула Донна.

Из груди Сэма вырвалось глухое рычание.

– Ну ладно. Я тебя предупредил…

– Ты еще будешь меня предупреждать! – свысока выплюнул парень. – Будешь меня предупреждать! Да кем твоя милость себя возомнил?!

Донна, выскочив из машины, рысцой понеслась к полицейскому. Она что-то прошептала ему на ухо, и тот оглянулся. Выражение лица у Донны было умоляющим. Парень продолжал кричать во весь рот и чертыхаться, толкая Сэма в грудь.

– Нет, на первых порах твоя милость поможешь мне, а уж позже займешься сим недоноском!

Сэм поправил воротник. Его лицо недоверчиво окаменело.

У меня перехватило дыхание, но тут посреди ними встал полицейский. Донна, дергая Сэма за рукав, принялась тихонько подталкивать его к раненому парню на краю тротуара. Полицейский, кое-что понизив голос бурча в рацию, несгибаемо держал пьяного хулигана за плечо. Внезапно оный повернулся и смачно плюнул Сэму на куртку:

– Да пошел ты!

От неожиданности всё-таки хоть где замерли. Сэм напрягся по всем статьям телом.

– Сэм! Сэм! Иди сюда! Помоги мне, пожалуйста. Ты мне нужен. – Донна который раз потащила его в сторону парня, сидевшего на краю тротуара. Я бросила лицезрение на лицо Сэма: его глаза блестели холодным блеском, как два бриллианта. – Ну давай же! Пора отлупливаться отсюда, – сказала Донна, и они принялись наполнять полумертвого парня в «скорую».


Сэм сосредоточенно вел машину. Мы с Лили втиснулись на переднее сиденье возле с ним. И хотя Донна успела смыть его куртку, он ни на кого не смотрел, на небритых щеках ходили желваки.

– Могло бытовать и хуже, – радостно заметила Донна. – Тут в прошлом месяце одного мальца вырвало стойком ми на голову. Причем маленькое огромно сделало сие нарочно. Он засунул грабки себя в горло и подбежал ко мне за спиной всего только потому, что я сказала, что я ему не чертово тачанка и не собираюсь удаваться его домой. – Она поднялась и потянулась за энергетическим напитком, который-нибудь держала под рукой. – Просто напрасная потребление сил. Как только подумаешь, что мы могли бы произвести заместо того, так чтобы подчищать мерзость за мелким пакостником… – Она сделала большенный глоточек и посмотрела на парня, лежавшего в полубессознательном состоянии на носилках. – Нет, я просто отказываюсь понимать. И что только лишь творится у них в голове.

– Не слишком много, – буркнул Сэм.

– Угу. А вот сего приятеля надлежит хранить на коротком поводке. – Донна потрепала Сэма по руке. – В прошлом году спирт уж получил одно предупреждение.

Сэм смущенно покосился на меня:

– Мы тогда должны были отхватить девушку на Коммершиал-стрит. Лицо – сплошное кровавое месиво. Бытовуха. А когда автор ранее грузил девицу на каталку, ее парень выскочил из паба и снова набросился на нее с кулаками. Вот я и не сдержался.

– Ты что, ему врезал?

– Причем не один раз, – фыркнула Донна.

– Дон, видела бы ты, в каком состоянии была та девица.

– В любом случае ему вяще не стоит нарываться на неприятности. А иначе его выгонят со службы.

– Спасибо, – сказала я, рано или поздно нас с Лили выпустили из машины. – За то, что подбросил.

– Не мог же автор уйти вам одних в этом дурдоме на открытом воздухе.

Наши миропонимание на секунду встретились. Но затем Донна памяти закрыла дверь, и они поспешили забросить в больницу особенный истрепанный жизненный груз.

– Он на тебя прямо запал, – заметила Лили, рано или поздно «скорая» скрылась из виду.

Надо же, а я и забыла, что она тут. Вздохнув, я полезла в карман за ключами.

– Он бабник.

– Ну и что? Положить на это с прибором, – заявила Лили, от случая к случаю автор открыла дверь. – Я хочу сказать, если бы ваш покорный слуга была экой старой. И отчаявшейся. Как ты.

– Лили, я не уверена, что готова к серьезным отношениям.

Она шла назади меня, и поэтому я, конечно, не могла нуль утверждать, но что-то ми подсказывало: ноне наша сестра поднимались по лестнице, эта несносная девчонка строила ми рожи.

Глава 12

Я написала госпожа Трейнор. Я не стала называть о Лили, сообщив только, что я вернулась из путешествия и через пару недель буду с другом в ее краях и хотела бы, ежели можно, ее поприветствовать. Я отправила цидулка срочной почтой и, бросив его в почтовый ящик, как белые мухи на голову почувствовала странное волнение.

Папа сообщил ми по телефону, что она покинула Гранта-хаус скоро позже смерти Уилла, и добавил, что все служащие в замке были мучительно удивлены, но я приёмом вспомнила, как выследила мистера Трейнора с Деллой, и у меня, естественно, возникли кое-какие сомнения по поводу искренности удивления сих самых служащих. В маленьком городишке уберечь отчего-то в секрете по определению невозможно.

– Она очень опасно перенесла историю с сыном, – сказал папа. – И как только возлюбленная уехала, эта рыжеволосая тут же взяла быка за рога. Хваткая дамочка, что есть, то есть. Ну что после говорить, благообразный мужик, еще не лысый, крупный дом – словом, ясно, что такой до второго пришествия единодержавно не останется. Кстати, Лу, ты не могла бы изъяснить со своей мамой по поводу ее подмышек? А то ей борзо придется косы заплетать, коли симпатия их наконец-то не побреет.

Я постоянно думала о миссис Трейнор, удовольствие маленькое гадая, как она отнесется к появлению Лили. Что ж, я прекрасно помнила фраза радости и недоверия на лице мистера Трейнора во время их встречи. Интересно, а эта обнова по малой мере один раз поможет вылечить ее душевные раны? Иногда, глядя, как Лили смеется во время телевизионной передачи или задумчиво смотрит в окно, я настолько внятно видела в чертах ее лица соотношение с Уиллом – такой же как на ладони нарисованный паяльник и такие же с славянские скулы, – что мне становилось тяжко дышать. (В такие минуты Лили всякий раз говорила: «Перестань где-то по-глупому таращиться, Луиза. Ты меня бесишь».)

Лили переехала ко мне на две недели. Таня Хотон-Миллер позвонила сказать, что они всей семьей отправляются в отпуск в Тоскану, но Лили с ними ездить не хочет.

– Честно говоря, учитывая ее поведение, это даже к лучшему. Она меня утомляет.

На что аз многогрешный оправданно заметила, что поскольку Лили на хазе утилитарно не бывает, а Таня поменяла замки на входной двери, то Лили без труда предметно не может пустынно утомлять, если, конечно, она не барабанит в окно, сопровождая сие горестными причитаниями. Ответом ми было короткое молчание.

– Когда у вас появятся собственные дети, – перед разлукой измученно обронила Таня, – вы, взяться может, поймете, что я имею в виду.

Господи, все время текущий главный в рукаве у всех родителей! И где уже ми понять?!

Таня предложила ми деньги, в надежде укрыть издержки на содержание Лили, доколь их не будет. Но я свысока отказалась, хотя, по правде говоря, тема Лили обошлось ми стократ дороже, чем я рассчитывала. Лили, как оказалось, не желала ублаготворяться фасолью на тосте или сэндвичами с сыром. Она просила передать ей денег и возвращалась с домашним хлебом, экзотическими фруктами, греческим йогуртом, экологично чистым цыпленком – одним словом, с основными продуктами питания среднего класса. И я инстинктивно вспоминала Танин дворец и то, как Лили стояла поблизости огромного холодильника и бездумно закидывала в рот кусочки свежего ананаса.

– Кстати, – сказала я, – а кто этакий Мартин?

В разговоре заново повисла короткая пауза.

– Мартин – мой бывший друг. Лили настаивает на том, воеже с ним увидеться, пленительно зная, что мне сие неприятно.

– А можно ми комната его телефона? Чтобы знать, где она. На всякий пожарный, все еще вы не будет.

– Номер телефона Мартина? А мне-то дьявол зачем?! – взвизгнула Таня, и телефон отключился.


Со времени моей встречи с Лили кое-что расплывчато изменилось. И не то дабы мы свыклась с постоянным подростковым бедламом в своей утилитарно неважный квартире, и все же автор этих строк стала добывать приятность от присутствия в своей жизни Лили. Приятно было глотать не в одиночестве, а в компании, трудиться с ней рядышком на диване предварительно телевизором, обмениваясь репликами по поводу происходящего на экране, и с непроницаемым собой вкушать ее стряпню. «Ну и откуда ми было знать, что для картофельного салата нужен отварный картофель? Господи бог мой, это же прямо салат!»

На работе автор этих строк прислушивалась, как папаши, отправляясь в деловую поездку, желали своим отпрыскам спокойной ночи: «Не расстраивай мамочку, Люк… Да неужели?.. Нет, правда? Какой малый с головой мальчик!» За этим несомненно следовала смущенная улыбка, от случая к случаю они понимали, что нам безвыездно слышно, а потом диалог шипящим на ушко по телефону с аргументами в свою защиту: «Нет, я тогда ни сверху лепту не обещал подчистить его за школы. Нет, я был весть занят в Барселоне… Да, был… Нет, ты просто не слушала».

В моей голове не укладывалось, как можно было предоставить кому-то жизнь, пристраститься сего ребенка, иметь попечение о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, будто бы твоя милость бесконечно утомлен, а потом заступить замки, ради не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили красоваться взрослой, я видела, что она уже чистый ребенок. Это чувствовалось по тому, как она мелочёвка возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она сплошь и рядом дулась, корчила рожи прежде зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, всякий раз готовых посодействовать нас с Триной и протянуть руку помощи, хоть бы наш брат давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты мы как никогда неутешительно жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его в отлучке в моей жизни. Уилл, ты должен был состоять тогда , безмолвно укоряла я его. На этом месте приходится был состоять твоя милость .


Я взяла себя вечерний день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу токмо пяточек недель назад. Я просто ума не приложу, с какой сие стати ваша сестра собираетесь сызнова исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела содеять стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла накладка и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому который моя особа взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь передать тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая колер капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.


Мы ехали единый воскресенье под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате а душераздирающие траурные спиричуэлс о любви и разлуке уж после секунду сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала мимика замечать за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая вблизи Лили заседатель в такт музыке, минута от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает веселье от поездки. Но вот в чем дело? целиком и полностью непонятно, так это на фигища человеку двум барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом большей частью делали остановку, в надежде перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки около замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости про есть расчет заметить, что очень горько представлять подъём от созерцания бесконечных полей. Поэтому аз многогрешный попросту рассказала ей, что, от случая к случаю наша сестра исключительно познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, ради одолеть его упрямство, я начала полегонечку синтезировать его на улицу.

– Ты должна понять, что твой благодетель ненавидел быть во власти от других, того всякий добыча на улицу дьявол переносил оченно болезненно, потому его мучила аж не сама подневольность от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже когда сие была ты.

– Даже разве сие была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это в свой черед было бы неприятно. Я, например, сносить не могу, в отдельных случаях меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня предпочитать «хорошее» современное мастерство от «плохого» (чего пишущий эти строки приближенно и не научилась делать), но практически по сию пору картины на стене вызывали у Лили только кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое эпоха заставил меня отправить в рот непохожие сорта корень зла («Нет, Лили, сегодняшний день пишущий сии строки не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он во времена оны уговорил меня учинить татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, воеже свершить себя татушка (я кой-как не разрыдалась от облегчения, эпизодически ремесленник сказал, что никаких татуировок для лиц помоложе восемнадцати лет), а потом уговорила меня продемонстрировать мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был единовластно из тех редких случаев, эпизодически ми посчастливилось выработать на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 0007 года», выколотые на груди.

– У тебя по правилам такое же мерзкое чувствование юмора, – заявила ваш покорнейший слуга Лили, тем самым безоговорочно доставив ей удовольствие.

И в этот пора принципал салона, услышав выше- разговор, заметил, что у него вкушать карточка пирушка татуировки.

– Я храню фотография всех сделанных мной тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю водить их учет. Только напомните ми точную дату.

Мы молча смотрели, как он перелистывает ламинированный скоросшиватель. И вот оно, фотография за июль, почти что двушничек лета назад, значительный проект черно-белой надписи, исправно наколотой на золотистую кожу Уилла. Я стояла, уставившись на снимок, и от нахлынувших воспоминаний у меня на секунду перехватило дыхание. Этот до боли ему и картеж в руки чуточный черно-белый прямоугольник; я мыла его мягкой тряпочкой, сушила, мазала кремом, прижималась к нему лицом. Я протянула было руку, но Лили меня опередила, ее пальцы с обгрызенными ногтями слабо погладили фото.

– Думаю, я тоже такую сделаю, – сказала она. – Типа этой. Когда подрасту.

– А как он поживает? – услышали ты да я альт хозяина салона, и дружно обернулись. Он сидел на своем рабочем кресле и задумчиво потирал покрытое цветными наколками предплечье. – Я его помню. Квадраплегики нас единично посещают. Он парень с характером, да?

Внезапно у меня комиссионный магазин встал в горле.

– Он умер, – храбро сказала Лили. – Мой папа. Он умер.

– Прости, дорогуша, – поморщился спец тату. – Я не знал.

– А можно ми ухватить сие себе? – Лили принялась дергать отпечаток из пластикового кармана.

– Конечно, – наскороту ответил он. – Если хочешь, бери. Да ладно, получи непосредственно в пластике. На случай, неравно пойдет дождь.

– Спасибо, – кивнула Лили, бережно засовывая фотка под мышку.

Хозяин уже в один из дней пробормотал домашние извинения, и мы вышли из салона.


Мы сели перекусить – впервинку за весь день – в местном кафе, и я, чувствуя, как постепенно улетучивается приподнятое настроение, основы говорить. Я рассказала Лили все, что знала, о романтических отношениях Уилла, о его успешной карьере, о том, что он был из тех людей, фурор которых было не так-то совсем нечего делать заслужить, ну разве который изготовить вещь из ряда пошел прочь выходящее или рассмешить его дурацкой шуткой. Рассказала, каким возлюбленный был, при случае наш брат встретились, и как сильно дьявол попозже изменился, став немножечко ласковее и научившись ликовать мелочам жизни, в частности потенциал повысить меня на смех.

– Например, за то, что я опасалась обследовать непривычную еду. У моей мамы нет переводу стереотипный ассортимент из десяти блюд, которые симпатия по очереди готовит в течение последних двадцати пяти лет. И ни в одно из них не входит квиноа. Или лемонграсс. Или гуакамоле. А твой батюшка целое сие любил.

– И ты в настоящий момент тоже?

– Ну, на самом деле ваш покорный слуга каждые пару месяцев пробую гуакамоле. Скорее, в память о нем.

– А тебе что, не нравится?

– Да нет, на вкус вроде бы ничего. Но уж страсть до чего очень может быть на зеленые сопли.

Я рассказала Лили о последней подружке Уилла, о том, как мы феерически испортили ее брачный танец, когда-когда автор этих строк уселась Уиллу на колени и он начал кружить на своей моторизированной инвалидной коляске по танцполу, а она подавилась своим напитком, да так, что тот полился у нее после нос.

– Серьезно? Ее свадьбу?

И вот в душном зале маленького шантан аз многогрешный постаралась возбудить умышленно для Лили смелость ее отца, и, возможно, потому, что мы были в отдалении от дома, со всеми сложностями нашей совместной жизни, или потому, что ее шнурки находились в ту же минуту на континенте, или потому, что впервые в жизни черт-те где рассказывал ей забавные и милые истории об ее отце, но Лили чуток пришла в себя и начала улыбаться, задавать вопросы и радостно кивать, что находила в моих ответах указывание отчего-то такого, о чем возлюбленная и сама догадывалась. Да, да, безусловно спирт был вот поэтому и есть таким. Да, возможно, я и сама равным образом такая.

Мы с ней проговорили чуть ли не до полудня, не обращая внимания на остывший чайничанье на столе и настойчивые предложения усталой официантки запрятать со стола остатки тостов, которые ты да я заказали пара часа назад, и я глядишь поняла, что впервые за все пора могу кто в помине Уилла без щемящего чувства в сердце.

– А как насчет тебя?

– Ты о чем? – Я положила свежий кусочек в рот и покосилась на уже готовую взлететь получай воздух официантку.

– Что случилось с тобой потом папиной смерти? Я хочу сказать, похоже, ты гораздо лишше успела сделать, если была с ним, вопреки на его инвалидное кресло, чем сейчас, без него.

Я едва не подавилась куском пища и судорожно попыталась проглотить его.

– Я, естественно, черт знает что делаю. И сейчас адски инда занята. Я имею в виду на работе. Ведь в некоторых случаях работаешь посменно, будет нелегко так например несколько планировать. – (Лили настороженно подняла брови, но ничего не сказала.) – И у меня так же болит бедро. Я еще не готова предпринимать альпинизмом. – (Лили нерасторопно помешивала остывший чай.) – И вообще, моя жизнь полна событий. Ведь опускание с крыши вряд ли не грех указать обычным делом. И впечатлений баста на год вперед!

– Неужели твоя милость считаешь, что падать с крыши – это занятие?

На минуту я обе притихли. Я сделала фундаментальный вдох, пытаясь удержать лязгание в ушах. Появившаяся официантка с видом победительницы убрала со стола пустые тарелки и поспешно отнесла на кухню.

– Эй! – нарушила мы тишину. – А я рассказывала тебе, как возила твоего папу на скачки?


Моя машина сломалась, когда-никогда наш брат успели пронестись сороковушка миль по автостраде в сторону Лондона. Ни раньше ни позже. Лили, как ни странно, сохраняла олимпийское спокойствие. На самом деле ей пусть даже было интересно.

– Со мной до нынешний поры ни разу такого не случалось, дай тебе машина, в которой моя особа ехала, ломалась. Даже не подозревала, что сейчас такое покамест бывает.

А когда в дальнейшем ее заявления у меня отвисла хлебогрызка (мой папа, например, систематично умолял особенный старенек минивэн, обещая ему бензин лучшего качества, регулярную проверку давления в колесах и вообще вечную любовь, забросить его без проблем домой), Лили сообщила мне, что ее предки отдельный годок меняли домашние «мерседесы». Правда, в основном потому, добавила она, что через дюжина месяцев автомашина могла утерять рыночный вид, затем что несдержанно возрастал тесситура угрозы со стороны ее сводных братьев совсем одержать победу кожаный салон.

Мы грустно сидели в ожидании эвакуатора, чувствуя, как содрогается моя чекушка машинка, когда-когда мимо проезжает веский грузовик. Решив наконец, что в целях безопасности нам полегче выкарабкаться из машины, мы вскарабкались на дорожную отвал и, севши рядышком на траве, стали смотреть, как полуденное соль помаленьку исчезает за эстакадой автодороги.

– А кто экий Мартин? – спросила я, от случая к случаю наша сестра исчерпали постоянно связанные с аварией темы для разговоров.

Лили забывчиво рвала траву подле с собой.

– Мартин Стил? Это мужчина, что меня вырастил.

– А я думала, это был Фрэнсис.

– Нет. Урод нарисовался у нас, в отдельных случаях ми уж было семь.

– Знаешь, Лили, ты это брось. Кончай его что-то около называть.

Она посмотрела на меня исподлобья:

– Ладно. Ты, наверное, права. – Лили улеглась на траву и сказала со сладкой улыбкой: – Пожалуй, я буду вызывать его Хренососом.

– Тогда быстро паче зови Уродом. А как так вышло, что ты его до сих пор навещаешь?

– Мартина? Он единственный папа, которого я действительно помню. Мама выжига с ним, нет-нет да и ваш покорнейший слуга была маленькой. Он музыкант. Очень креативный. Он читал сказки и сочинял обо мне песни и вообще. Я просто… – основы Лили и замолчала.

– А что случилось в лоне ним и твоей мамой?

Лили, порывшись в сумке, достала сигареты и закурила. Затянулась и, выставив будущий челюсть, выдохнула длинную струйку дыма.

– Однажды ваш покорный слуга пришла со школы, меня в то время пока что привела жившая у нас девушка-иностранка, а мама объявила, что Мартин ушел. Она сказала, они решили, что им вернее расстаться, так как они перестали ладить. – Лили сделала очередную затяжку. – Он вроде бы не был заинтересован в ее личностном росте или не разделял ее ви́дения будущего. В общем, порнография собачья! Думаю, она просто ранее встретила Фрэнсиса и поняла, что Мартин ввек не сможет предоставить ей того, ась? возлюбленная хочет.

– А именно?

– Денег. И большой дом. И возможность целенький день-деньской брать уроки шопингом, разносить сплетни с подругами, высветлить близкие чакры, ну и так далее. Фрэнсис зарабатывает все состояние, занимаясь какими-то вещами как частный финансист в своем частном банке совместно с другими частными банкирами. – Она повернулась и внимательно на меня посмотрела. – Так что какое-то сезон Мартин, в сущности, был моим отцом… В общем… автор этих строк звала его папочкой совершенно до того дня, как он от нас уехал. Он водил меня в детский роща и начальную школу, ну и все остальное. А потом возлюбленная решает, что он ей надоел, и вот ваш покорнейший слуга прихожу домой, а он лишь только что… ушел. Дом ведь ее, вот он и ушел. И все дела. И мне запретили с ним видеться и даже баять о нем, оттого что-то моя особа всего лишь бережу старые раны и вообще целое усложняю. Ведь она, само собой, адски страдает и находится на грани нервного срыва. – Здесь Лили весть что ли изобразила интонации Таниного голоса. – А когда пишущий эти строки поуже оказывается на нее разозлилась, она заявила, что ни к чему где-то переживать, так как он инда не мой папа. Да уж, самый город порядок установить меня в известность. – (Я с изумлением уставилась на нее.) – А потом в нашем доме тут же объявился Фрэнсис, ну и пошло-поехало. Огроменные букеты цветов и так называемый патриархальный отдохновение в роскошном отеле для родителей с детьми, где, в эту пору они милуются, меня как третьего лишнего отсылают с нянями на детскую площадку. А потом, полдюжины месяцев спустя, она приводит меня в «Пиццу-экспресс». Я думаю, она хочет меня порадовать и, возможно, воинственный возвращается, но она заявляет, что они с Фрэнсисом собираются пожениться, что это чудесно, что он станется ми чудесным отцом и что моя персона должна его ужас любить. – Лили пустила в воздух шайба дыма и принялась смотреть, как оно увеличивается, расплывается и исчезает.

– Но ты не смогла его полюбить.

– Я его возненавидела. – Лили насупясь покосилась на меня. – Ведь даже если ребенку понятно, нет-нет да и кто-нибудь его токмо только что терпит. Я ему никогда в жизни не была нужна. Только моя мама. Я даже как могу сие понять: кому неймется маяться с чужими детьми? Так что, эпизодически у нее родились близнецы, она отослала меня в пансион. Бац! Всем спасибо. Все свободны.

Глаза Лили наполнились слезами. Мне хотелось схватить ее за руку, но она сидела, обняв коленки и образовав таким образом вкруг себя определённый барьер. Несколько минут автор молчаливо смотрели на автостраду, где, по мере того как солнце клонилось к горизонту, а облака окрашивались сказочным розовым цветом, много транспорта становился всегда интенсивнее.

– Знаешь, а я однако его нашла. – (Я удивленно повернулась к Лили.) – Мартина. Когда ми было уж одиннадцать. Я услышала, как одна из нянек говорила новый няне, что моей последней няне запретили рассказывать мне, что он звонил и наводил справки. Поэтому автор сказала ей, что она должна осведомить ми его адрес, а иначе моя персона пожалуюсь маме, что она ворует. И я отправилась по прямой к нему. Оказалось, что он жил попросту в пятнадцати минутах ходьбы от нас. Пайкрофт-роуд. Знаешь такую улицу?

Я покачала головой:

– А он был рад… тебя видеть?

Она помедлила с ответом.

– Не то слово. Просто счастлив. На самом деле некто символически не плакал. Сказал, что ужасно по мне скучал, что ему было плохо без меня и я могу приходить, если захочу. Но он сделано успел снюхаться с кем-то еще, и у них родился ребенок. А когда твоя милость появляешься в доме, где есть голышка и вообще своя собственная нормальная семья, то начинаешь понимать, что ты сильнее не часть этой семьи. Словно тебя использовали и выкинули за ненадобностью.

– Уверена, десятая спица ажно не думал…

– Ну ладно. В любом случае ваш покорнейший слуга сказала ему, что он ахти ненаглядный и вообще, но я в сущности не могу с ним видеться. Это будет высмотреть странно. И знаешь, я типа сказала ему: «Я ведь тебе не родная дочь», а он все равно ми названивает. Глупость какая-то. – Лили до потери сознания помотала головой, и я не нашлась который ответить. Мы еще немножко помолчали, а потом она, подняв бельма к небу, врасплох спросила: – А знаешь, что бесит меня чище всего? – (Я ждала.) – Когда возлюбленная вышла замуж, то поменяла мою фамилию. Мою собственную фамилию, и никто инда не потрудился справиться меня, хочу мы сего или нет. – Ее голос точно бы надломился. – Я ведь ажно не хотела состоять Хотон-Миллер.

– Господи, Лили!

Она яростно потерла ряшка ладонью, ровно стыдилась своих слез. Затянулась сигаретой, затушила окурыш о траву и шумно потянула носом.

– И я вона сколько тебе скажу. Последнее эпоха мамуся и Хреносос неумолчно лаются. И я нисколечко не удивлюсь, если бы они разойдутся. А если сие случится, нам наверняка придется перебазироваться в новый дом, променять фамилию, и никто ей даже если словечка не посмеет сказать, вследствие этого почто возлюбленная страдает и ей требуется воодушевленно развиваться ниже , ну и прочая хрень. А через двоечка лета появится новый Урод и мои братцы получат фамилию Хотон-Миллер-Брансон, или Озимандиас, или Тудлпип, или как там еще. – Лили истерически расхохоталась. – К счастью, к этому времени ваш покорнейший слуга уж буду далеко. Что, скорешенько всего, она вряд ли заметит.

– Неужели твоя милость воистину думаешь, что ей на тебя ничуть наплевать?

Лили несдержанно повернула голову в мою сторону, и взгляд, которым симпатия наградила меня, был не по возрасту умудренным и каким-то душераздирающим.

– Думаю, она меня любит. Но себя симпатия любит больше. Ведь не то будто могла бы симпатия приблизительно со мной поступать?

Глава 13

А на следующий табель у мистера Трейнора родился ребенок. Мой телефон зазвонил в 6:30 утра, и какое-то ужасное минутка ваш покорнейший слуга думала, что случилось бог знает что страшное. Но это был мистер Трейнор, задыхающийся и взволнованный. Счастливым, дрожащим от слез голосом, характерным для всех новоиспеченных папаш, он сообщил ми важную новость:

– Это девочка! Восемь фунтов и одна унция! Абсолютно здоровенькая!

Он сказал мне, что она ужас красивая, вовсе как Уилл в младенчестве, что я решительно должна пожаловать осмотреть на нее, а затем попросил разбудить Лили, что я и сделала. Я смотрела, как Лили, заспанная и молчаливая, слушает радостное сообщение о том, что у нее… э-э-э… (у него ушло не меньше минуты, в надежде сформулировать)… нынче кушать покамест одна тетя!

– Ладно, – напоследках пробормотала Лили и, еще немного подержав трубку у уха, добавила: – Угу… Конечно.

Она закончила словца два и передала ми телефон. Наши тараньки встретились, но она как только одернула измятую футболку и отправилась спать, битком закрыв за собой дверь.


Группа медицинских страховых агентов еще была под таким хорошим градусом, что, по моим прикидкам, сделанным в 10:45, буде они выпьют вновь по одной, то их аккуратно не пустят на борт самолета. Я как раз удовольствие ниже среднего соображала, стоит ли им об этом говорить, эпизодически увидела в дверях знакомую светоотражающую куртку.

– Здесь, реноме богу, медицинская вспоможение никому не требуется. – Я медленно подошла к нему. – По крайней мере, пока.

– Никак не могу полюбоваться на твой прикид. Сам удивляюсь почему. – Сэм залез на табурет и положил локти на стойку. – А твой парик… ахти занятный.

Я поправила юбку из люрекса:

– Я вырабатываю статическое электричество. Это мое тайное оружие. Кофе хочешь?

– Спасибо. Но мне запрещается в особицу засиживаться. – Проверив рацию, он сунул ее навыворот в карман куртки.

Я сделала ему «американо», стараясь не показывать, как рада его видеть.

– А откуда твоя милость узнал, где я работаю?

– У нас был требование к выходу пункт четырнадцать. Подозрение на сердечный приступ. Джейк говорил мне, что ты работаешь в аэропорту, да и вообще, установить твое местонахождение оказалось не так ужак сложно… – Он огляделся по сторонам. Страховые агенты на минуту умолкли. Насколько пишущий эти строки успела заметить, Сэм был из той породы мужиков, при виде которых оставшиеся мужской элемент приёмом становятся тише. – Донна решила залететь в дьюти-фри. На предмет сумочек.

– Полагаю, ты уже успел обозреть пациента?

Сэм посмотрел на меня в упор:

– Нет. Сперва попью кофейку, а уж позднее буду вымаливать указаний условно выхода боец четырнадцать.

– Смешно. И как, тебе посчастливилось избавить этому пассажиру жизнь?

– Я дал ей аспиринчик и объяснил, что пить фошка двойных эспрессо до десяти утра не самая удачная идея. Я польщен, что моя эксплуатация что тебе экой волнующей.

Тут я не выдержала и рассмеялась. А потом поставила прежде Сэмом кофе. Он с явным удовольствием нашел большенный глоток.

– Что ж… Я вот тута подумал… Ты как, готова к очередному ненастоящему свиданию в ближайшее время?

– Со «скорой» или без нее?

– Определенно без.

– А мы сможем подвергнуть обсуждению проблему трудных подростков?

– Мы сможем обсудить все, что пожелаешь.

Я опустила глаза, врасплох поймав себя на том, что непроизвольно тереблю завитушка своих шерстка из нейлонового волокна. Нет, это ж надо! Накручивать на палец волосы, забыв, что это парик! Я поспешно опустила руку.

– Повторяю до сей времени раз. Обсудим все, что захочешь.

– А что ты… предлагаешь?

Он так век молчал, что я покраснела.

– Может, обед? У меня? Сегодня вечером? Обещаю, неравно пойдет дождь, я не буду обязывать тебя корпеть в столовой.

– Я согласна.

– Ну, тогда заеду за тобой в семь тридцать.

Не успел Сэм дохлебать кофе, как в зале появился Ричард. Он посмотрел на Сэма, в рассуждении сего на меня. Я стояла, облокотившись на барную стойку, так что нас с Сэмом разделяло только небольшую толику дюймов.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Ричард.

– Никаких проблем. – Сэм встал, и я, к своему удивлению, обнаружила, что он на целую голову повыше Ричарда.

На лице Ричарда отразилась целая палитра чувств, и я без труда прочла совершенно его мысли. Что здесь делает парамедик? Почему Елизавета бездельничает? Я бы с удовольствием устроил Луизе хорошую выволочку, но этот юноша очень большой, и я не совсем понимаю, что здесь происходит, и вообще, я его сколько-нибудь побаиваюсь. Это было до того забавно, что я еле-еле не рассмеялась.

– Итак. Сегодня вечером. – Сэм кивнул ми и поднялся ради стойки. – Только не вздумай стаскивать парик. Мне нравится, что ты такая огненная.

Вотан из пьяной компании, красномордый и очень самодовольный, откинулся на спинку стула, так что его рубашка, обтянув гигантский живот, ненадежно затрещала по швам.

– А что, может днесь прочтешь нам лекцию о допустимой норме алкоголя?

– Ну что вы! Не отказывайте себя ни в чем, джентльмены, – отсалютовал ему Сэм. – Встретимся после год-два.

Я смотрела, как он вышел в зал отправлений, где у газетного киоска его сделано ждала Донна. Повернувшись на вывеску к бару, я заметила, что Ричард зорко наблюдает за мной.

– Хочу превратить твое внимание, Луиза, я не одобряю, что ты в рабочее минута занимаешься своей личной жизнью, – заявил он.

– Отлично. Обязательно передам ему, с целью в следующий раз в год по обещанию не приезжал на вызов по поводу сердечного приступа у выхода штукенция четырнадцать.

У Ричарда окаменела челюсть.

– И кстати, он что-то тама говорил про парика. Типа ради ваша милость после его не снимали. Этот парик – добро корпорации «Тематические бары „Шемрок и кловер“». Вы не имеете полномочия переносить его в свободное от работы время.

Это было уж перед этим моих сил. Я громко расхохоталась:

– Да неужели?

У Ричарда хватило совести отдаленно покраснеть.

– Такова стратегия компании. Парик будто униформой.

– Черт возьми! Похоже, в будущем придется расхватать накладка ирландской танцовщицы за собственные деньги. Эй, Ричард! – окликнула я его, нет-нет да и симпатия был сейчас в дверях кабинета. – Вы, случайно, не в курсе, а я смогу унаследовать за него ясачный вычет?


Я вернулась домой, но Лили не застала. Единственными свидетельствами ее пребывания были выброшенная ящик из-под хлопьев и кучка владенья непонятной этиологии на полу в коридоре. Я попробовала дать звонок ей и, не получив ответа, задумалась о том, как найти среднее в среде сверхзаботливыми родителями, нормальными родителями и Таней Хотон-Миллер. Но затем, выбросив сие из головы, я пошла в душ, в надежде подготовиться к свиданию, которое вовсе не могло принимать во внимание настоящим свиданием.


Шел дождь, небосвод разверзлись абие затем того, как мы приехали на поле Сэма, и пока наш брат бежали от мотоцикла в его вагон, то успели чуть ли не до нитки промокнуть. С меня с расстановкой капала вода, да и вообще было дискомфортно в мокрых носках.

– Стой здесь, – распорядился Сэм, рукой стряхивая воду с волос. – Ты не можешь корпеть в мокрой одежде.

– Похоже на начало адски плохого порнофильма, – заметила я.

Сэм, застыв, посмотрел на меня, и я поняла, что ляпнула лишнее. Тогда ваш покорнейший слуга попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Ладно, – тусклым голосом бросил Сэм.

Он исчез в недрах вагона и через секунду вернулся со свитером и чем-то что-то штанов для бега.

– Это штаны Джейка. Свежевыстиранные. Хотя, может, и недостаточно порнографические. Если захочешь переодеться, моя спальня прочь отсюда там, а ванная за соседней дверью. Смотри, как тебе удобнее.

Я прошла в его спальню и закрыла за собой дверь. Дождь упрямо барабанил по крыше вагона и заливал мутными потоками окна. Я собралась было задернуть занавески, но потом вспомнила, что, в дополнение нахохлившихся, мокрых кур во дворе, меня тута ноль без палочки не увидит. Я стащила мокрые джинсики и футболку и вытерлась полотенцем, которое Сэм дальновидно дал ми купно с одеждой. А затем постучала по стеклу, решив погонять, так оно и есть без особого успеха, кур во дворе, что, как я следом сообразила, было, скорее, в духе Лили. Тогда автор поднесла рушник к лицу, втянув носом воздух, и виновато оглянулась, можно подумать человек, исключительно сколько нюхнувший кокаина. Полотенце было во всей полноте выстиранным, и тем не менее от него исходил насилу-насилу схватываемый вонь мужского тела. После смерти Уилла ваш покорнейший слуга сделано успела забыть, что такое зловоние мужчины. Почувствовав, что мне не по себе, я поспешно отложила полотенце.

Двуспальная мебель занимала без мала всё-таки участок комнаты. Узкий посудный сейф служил гардеробом. В углу ювелирно стояли двум испарения рабочих ботинок. На прикроватной тумбочке лежала открытая книга, рядышком виднелась фотоснимок Сэма и какой-то блондинки с волосами, как-нибудь стянутыми узлом. Она обнимала его за плечи и улыбалась в объектив. Не супермодель, конечно, но в ее улыбке было вещь интригующе неотразимое. Она явно принадлежала к числу тех женщин, кто часто и охотно смеялся. И вообще, она была, кабы не возбраняется что-то около выразиться, женским вариантом Джейка. Мне вдруг выходит его чертовски жалко, и я поспешила отвернуться, с намерением не впасть в меланхолию. Иногда ми казалось, что нас всех затянула бочаг горя, но мы отказываемся доверять кому домашние тайны остальным, что идем на дно. Интересно, нешто Сэм отказывается болтать о потере любимого человека по той же причине, что и я? Поскольку не успеешь твоя милость показать сей ковчег Пандоры, как твоя горе легким облачком вырвется наружу, омрачив разговор.

Тогда пишущий эти строки сделала всеобъемлющий инспирация и попыталась собраться.

– Просто постарайся важнецки проложить вечер, – повторила мы совет своей группы психологической поддержки.

Позволь себя даже изрядно секунд счастья .

Я вытерла разводы туши под глазами и собралась было причесаться, но, посмотрев в маленькое зеркало, поняла, что с волосами ни ложки произвести не удастся. Тогда мы натянула широкий водолазка Сэма, пытаясь не обращать внимания на некоторую сокровенность момента надевания одежды чужого мужчины, надела бриджи Джейка и взглянула на свое отражение.

Ну что скажешь, Уилл? Просто сладостный вечер. Это ведь ни чуточки ничто не значит, да?

Увидев меня, Сэм усмехнулся и закатал рукава свитера.

– Ты сейчас выглядишь планирование на двенадцать.

Я прошла в ванную, выжала джинсы, футболку и рубашку над раковиной и повесила на рейлинг для занавески для душа.

– А что твоя милость немного погодя стряпаешь?

– Да вот, собирался состряпать салат, но погода к этому безоговорочно не располагает. Поэтому случается импровизировать. – (В кастрюле на плите кипела вода, да так, что запотели окна.) – Ты ведь ешь пасту, да?

– Я ем все.

– Прекрасно.

Сэм открыл бутылку вина, налил ми фиал и кивнул на узкое сиденье. Столик передо мной был накрыт на двоих. На секунду ми из чего явствует не по себе. Надо прямо-таки уловлять миг и наслаждаться маленькими радостями жизни. Я уже сходила на танцы. Попугала кур во дворе. А теперь собираюсь надергать наслаждение от вечера тет-а-тет с мужчиной, тот или иной хочет обработать для меня обед. Какой-никакой, но все же прогресс.

Сэм, нужно быть, догадался о той борьбе, что сейчас происходила в моей душе, ибо который симпатия подождал, все еще ваш покорнейший слуга попробую вино, и, продолжая черт знает что размешивать на плите, сказал:

– Так ты об этом боссе ми говорила? О сегодняшнем мужике?

Вино оказалось превосходным. Я сделала единаче единодержавно глоток. Пока у меня плут Лили, я на всякий событие суммарно отказалась от алкоголя и теперь чувствовала, что мои защитные барьеры исчезают.

– Угу.

– Мне знаком таковский фрукт мужчин. Если тебя сие взять одну крошку утешит, то я в точности знаю, что через отлично планирование у него или образуется ранка желудка, или начнется эректильная дисфункция.

– Что ж, это обнадеживает, – рассмеялась я.

Наконец Сэм сел за стол, поставив передо мной миску с дымящейся пастой.

– Твое здоровье! – Он поднял рюмка с водой. – А теперь расскажи, что там у тебя с твоей потеряшкой.


Господи, какое успех надергать осуществимость примерно с кем-то поговорить! Я настолько отвыкла от общения с людьми, умеющими реально слушать – как-никак в баре мне, наоборот, приходилось кто наделен занятие чудно с теми, кто не слышал никого, не считая себя, – что беседовать с Сэмом следовательно для меня настоящим откровением. Он не перебивал, не говорил, что он думает или что мне, по его мнению, следовало сделать. Он просто слушал, и кивал, и подливал ми вина, а когда за окном совершенно стемнело и я поняла, что хочу знать его мнение, напоследок сказал, наполнив мои бокал:

– Ты взяла на себя бог большую ответственность.

Я откинулась назад, поболтав ногами:

– Не думаю, что у меня был выбор. Знаешь, я воспользовалась твоим советом и теперь беспрестанно спрашиваю себя: а что бы сказал ми Уилл? – Я глотнула вина. – Хотя до сей времени получилось сложнее, чем я рассчитывала. Я надеялась, что просто познакомлю ее с дедушкой и бабушкой, и все придут в полный восторг, и получится самый натуральный хеппи-энд, капли как в телевизионных программах на тему воссоединения семей. – Я пристально смотрела на Сэма, он не менее пронзительно смотрел на свои руки. – По-твоему, я сумасшедшая, что ввязалась в эту историю?

– Отнюдь. Слишком бездна людей заботится чудовищно о своем счастье, ни капельки не задумываясь о том, какие разрушительные последствия сие может иметь. Ты не поверишь, сколь подростков ми надо присматривать по уик-эндам. Пьяных, обкуренных, обдолбанных. Родители или слишком поглощены собственными делами, или вообще исчезают в неизвестном направлении, а детишки существуют в вакууме, а потом идут неверной дорожкой.

– Так ты считаешь, теперь место до этих пор хуже, чем было?

– А кто его знает? Но я вижу до этого времени лишше запутавшихся детей. И знаю, что лист ожидания приема у детского психиатра в больнице длиннее твоей руки. – Сэм сухо улыбнулся. – Ладно, начинать не будем о грустном. Надо удаться створить птиц на ночь.

Мне хотелось справиться у него, как такой понимающий индивидуальность может что-то около как-нибудь отсрочиваться к чувствам собственного сына. Мне хотелось спросить, понимает ли он, зачем Джейк постоянно печальный. Но после того, как Сэм накормил меня вкусным обедом и терпеливо выслушал, я сочла, что с моей стороны довольно нетактично задавать до того нелицеприятные вопросы. И тут аз многогрешный отвлеклась на кур, по очереди запихиваемых в курятник, а затем вернулся Сэм, некоторый принес со двора лестный смрад свежести, одним словом, час был упущен.

Сэм налил ми единаче вина, и я с удовольствием выпила. Я позволила себя нахватать веселье от уютной обстановки вагончика, от приятной тяжести в животе, от общества сего мужчины, занимавшего меня разговорами. Он рассказывал, как ему приходилось владеть за руки стариков, которые в молчании терпели близкие страдания, и о сложных выездах, затем которых некто чувствовал себя всецело деморализованным, и о странном ощущении того, что они выполняют не ту работу, которую должны делать. А я стараясь отнюдь не выговорить ни слова слушала, как бы попав на время абсолютно в другой мир, следила за его руками, распаленно описывающими в воздухе круги, за его улыбкой, которая как просила не воспринимать всегда ультра- серьезно. Я следила за его руками. Я следила за его руками.

И, поймав себя на том, что мои мысли приняли нежелательное направление, я покраснела и поспешно глотнула вина.

– А где теперь Джейк?

– Я его почти что не вижу. Полагаю, у своей подружки. – Сэм сокрушенно покачал головой. – Ее семейство словно семьи Уолтон [13] : ворох братьев и сестер, а еще мамаша, которая целый праздник дома. Ему нравится тама тусоваться. – Сэм сделал глоточек воды. – Итак, а где же Лили?

– Без понятия. Я два раза посылала ей эсэмэски, но она пусть даже не потрудилась ответить.

Господи, одно исключительно его при ком на меня недавно удивления достойно действует! Он казался в два раза крупнее, дважды резче обычного среднестатистического мужчины. Меня совершенно притягивали его глаза, которые во время разговора симпатия крошечку прищуривал, можно подумать пытаясь убедиться, что правильно меня понял… А еще легкая небритость подбородка, широта плеч под мягким шерстяным свитером. Я перевела мнение на его сильные пальцы, которыми симпатия в рассеянье барабанил по столу. Такие умелые руки… Я вспомнила, с какой осторожностью возлюбленный в машине «скорой помощи» поддерживал мою голову, и его обрезки были единственным, что помогало ми соблюдать за жизнь. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и я почувствовала, что млею как последняя дура. Ладно, доколе у меня открыты глаза, это, наверное, не страшно.

– Луиза, может, хочешь кофе?

Нет, он явно смотрит на меня однова особенно. Я покачала головой.

– Может, хочешь…

И, не успев хорошенько подумать, я перегнулась путем верстак и, схватив Сэма за затылок, поцеловала его. Он помедлил положительно секунду, а затем наклонился на первых порах и ответил на мой поцелуй. Кто-то из нас, кажется, опрокинул чаша с вином, но мне ранее было наплевать. Мне хотелось чмокать его вечно. Волевым усилием моя особа прогнала удалять до сей времени мысли о том, что это было, что это могло представлять собою и в каком дерьме моя персона могу оказаться. Вперед, начинай жить!  – говорила ваш покорнейший слуга себе. И я целовала его до умопомрачения, превращаясь в один бьющийся пульс, и думала до невероятности о том, что мне охота с ним сделать.

Он отстранился первым. И вид у него был крохотку ошарашенный.

– Луиза…

– Мм? – Я услышала, как на пол упало отчего-то из столовых приборов.

Я вскочила с места, он тоже встал и притянул меня к себе. Мы, сметая всё-таки на своем пути, слились в жарком объятии. И мир окрест перестал существовать. Были всего-навсего руки, и губы, и – боженька мой! – запах, и вкус, и ощущения на кончиках пальцев. Во мне как единовластно за другим рассыпались разноцветными огнями крошечные фейерверки, а потайные уголки мои тела, которые моя персона считала давным-давно умершими, последовательно пробуждались к жизни. Он поднял меня на руки, и я обвилась около него, такого большого, сильного и мускулистого. Я целовала его лицо, ухо, запустив шуршики в его мягкие темные волосы. А потом дьявол опустил меня на пол, и мы стояли с лица к лицу, и он попросту ел меня глазами, и в его взгляде застыл без слов вопрос.

Я задыхалась.

– Знаешь, за того несчастного случая автор этих строк сызнова ни разу не раздевалась в присутствии посторонних.

– Ничего страшного. Я прошел медицинскую подготовку.

– Нет, я серьезно. Видок у меня пока что тот. – Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы.

– Ты хочешь, так чтобы моя персона помог тебе преисполниться себя лучше?

– Это самый противный шов…

Он поднял рубашку, продемонстрировав двухдюймовый багровый след на животе:

– Вот смотри. Меня пырнул ножом австралиец с психическим расстройством. Четыре годы назад. И вот еще… – Он повернулся и показал оливковый светофор на пояснице. – А это в прошлую субботу меня пнула какая-то беспробудная подзаборная. Женщина. – Он поднял руку. – Вот сломанный палец. Прищемил каталкой, от случая к случаю поднимал больно тучного пациента. Ой, я капли забыл… На, смотри. – Вдоль чресла у него шла тонкая белая головка зигзагообразная цепь со следами от швов. – Дырка в боку неизвестного происхождения со временем драки в ночном клубе на Хокни-роуд в прошлом году. Копы приближенно и не нашли того, кто это сделал.

Я смотрела на его всемогущий торс, местами забросанный шрамами.

– А этот откуда? – Я осторожно дотронулась до небольшого шрама внизу живота. На ощупь юхта его казалась адски горячей.

– Это? Аппендикс. Мне было девять.

Я окинула взглядом его тело, кроме посмотрела на его образина и, не сводя с него глаз, принялась неспешно затягивать от голову джемпер. Я дрожала как осиновый басма самочки не знаю почему: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, то ли от его близости. Он подошел ко мне солидно и нежно пробежался пальцами по моему бедру.

– А знаешь, я все помню. Вот тут у тебя было внутреннее кровотечение. – Он провел рукой по моему обнаженному животу, что тотчас же рефлективно напрягся. – А вот тогда у тебя было багровое нечистота на коже. Я еще тем временем испугался, что поврежден какой-то моральный орган. – Он положил теплую ладоша ми на живот, и внезапно ми отсюда следует хоть в гроб ложись дышать.

– Никогда бы не подумала, что слова «повреждение внутренних органов» могут рокотать таково сексуально.

– Ой, это ваш покорнейший слуга до оный поры лишь начал… – Он медленно провел меня в направлении спальни. Я села на кровать, все еще не сводя с него глаз, а он встал на колени, пробежав руками по моим ногам в джинсах. – А еще ваш покорный слуга помню это. – Он осторожно приподнял мою правую ногу, на которой остался цвета пламени шрам, и нежно провел по нему большим пальцем. – Вот здесь. Перелом. Повреждение мягких тканей. Должно быть, было до ужаса больно.

– Надо же, а у тебя, оказывается, хорошая память.

– Большинство своих пациентов ваш покорный слуга на следующий день даже если не узнаю, встреть аз многогрешный кого-нибудь из них случаем на улице. Но вот тебя, Луиза, выкинуть с головы невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня в подъем стопы, поэтому тонко провел ладонями по ноге и навис требуется мной, удерживаясь на вытянутых руках.

– Ну что, а сейчас еще околесица не болит?

Я покачала головой, на секунду онемев. Мне вдруг таким образом на все наплевать. Наплевать на то, что, существовать может, он сексуальный маньяк, а быть может, нетрудно играет со мной в какие-то игры. Наплевать, кабы спирт одновременно сломает ми во-вторых бедро.

Подобно морскому приливу, он завоевывал кажинный инч мои тела, а я спокойно лежала на спине, смакуя новые ощущения. И с каждым его движением веяние мое целое чище замирало, и наконец автор этих строк сейчас могла слышать тишину. На секунду спирт впился в мое рожа взглядом, в рассуждении сего закрыл штифты и поцеловал, не торопясь и очень нежно. Потом стал мерно погружаться на меня; это сладостное парестезия тяжести мужского тела разбудило во мне досель спавшее вожделение. Мы целовались, его губы щекотали ми шею, от его кожи исходил жар, и я, пьяная от возбуждения, слепо выгнулась дугой и обвила его ногами.

– О боже! – задыхающимся голосом простонала я, когда-никогда автор остановились передохнуть. – Какая жалость, что ты ми целиком не подходишь!

– Ты не находишь, что это… не самый хороший диалог для постели?

– Но ты же не будешь попозже плакать, да?

– О… нет, – недоуменно заморгал он.

– И я хочу, с тем твоя милость знал. Я не какая-то вслед за тем одержимая. И не собираюсь следом ходить за тобой по пятам. Или расспрашивать о тебе Джейка, доколь твоя милость в душе.

– Что ж… благостно слышать.

И, установив распорядок игры, я притянула его к себе и целовала, целовала до тех пор, нонче счастливо не забыла все, о чем пишущий сии строки только лишь сколько говорили.


Полтора часа минуя ваш покорнейший слуга лежала на спине и затуманенными глазами глядела в низкий потолок. Моя кожа горела, останки ныли, болели те места, которые, как мне казалось, по определению не должны болеть, но тем не менее всё-таки мое человек было объято дотоль невиданным чувством покоя, можно представить как бы в недрах меня растаяло и приобрело новую форму. Нет, похоже, я вообще не смогу оклематься с постели, а так и останусь лежать.

Никогда не знаешь, что может статься затем падения с большой высоты .

Нет, это определенно была не я, а кто-то другой, думала я, когда, краснея, вспоминала последние двадцать минут. Неужели мы действительно… Неужели действительно… Боже мой! Голова просто шла кругом. У меня снова никогда в жизни не было такого секса. За все семь лет, что я была с Патриком. Это словно уравнивать бутерброд с сыром с… чем? С блюдом изысканной кухни? С огромным стейком? Не выдержав, я громко хихикнула и тут же прикрыла рыло рукой. Нет, я точно была самочки не своя.

Сэм мирно дремал у меня под боком, и я чуточку приподнялась на локте, воеже полегче его рассмотреть. Боже мой! – в мыслях ахнула я, любуясь чертами его лица, твердой линией рта. И во мне, естественно, тут же проснулось непреодолимое воля коснуться его, или просто поцеловать, или хотя бы прильнуть к нему во всем телом. А что, разве хлестнуть руку, улечься несколько поближе, нагадить губы, ради ваш покорный слуга смогла…

– Эй! – сонно открыл возлюбленный глаза.

…И тут меня мнимый озарило.

Господи господи мой! Я стала одной из них.


Одевались пишущий сии строки без малого в полном молчании. Сэм предложил ми чая, но я ответила, что мне следует скорее вернуться домой – проверить, как там Лили.

– Ее семья уехала балдежничать и… – альфа и омега моя особа и замолчала, пригладив спутанные волосы.

– Конечно. – Он посмотрел на меня, будто сомневаясь, стоит ли возобновлять разговор, и в результате ограничился тем, что спросил: – Так ты хочешь отъехать из первых рук сейчас?

– Да… Если можно.

Я забрала из ванной свою одежду, чувствуя себя растерянно и до противного трезвой. Нет, я не должна проявлять ему своего смятения. Теперь моя персона была до нитки сосредоточена на том, с намерением устраниться от него, заделаться далекой и чужой, пусть даже для себя самой. Когда мы вышла из ванной, Сэм, уже полностью одетый, домывал посуду. Я старалась на него не смотреть. Так было проще.

– А можно ми позаимствовать твои вещи? Мои так и не высохли.

– Конечно. Просто… Ну да ладно. – Порывшись в ящике, он протянул ми фенопластовый пакет.

Я взяла у него пакет, и мы остались переступать на месте.

– Спасибо за… лакомый вечер.

– Приятный. – Он посмотрел на меня так, точно бы пытаясь как бы понять. – Ну ладно.


На улице было темно, мокро и довольно прохладно. Когда автор ехали обратно, я изо всех сил старалась не прижиматься щекой к его спине. Несмотря на мои протесты, он заставил меня жениться его кожаную куртку, которая оказалась самоочевидно нелишней. Мы остановились у моего в домашних условиях в четверть двенадцатого. Мне даже пришлось единаче единовременно окинуть взглядом на часы, поскольку, по моим ощущениям, с тех пор, как он за мной заехал, прошла целая жизнь.

Я слезла с мотоцикла и начала стаскивать куртку. Но он заглушил мотор.

– Уже поздно. Давай провожу тебя до квартиры.

На секунду замявшись, я сделала кислую мину и индифферентно сказала:

– Ладно. Если одну крошку подождешь, я отдам тебе твою одежду.

Он окинул меня странным взглядом. Затем кое-как передернул плечами, мнимый желая показать, что ему, собственно, без разницы, и вошел за мной в дом.


Когда я вышли из лифта, нас оглушил гром музыки. И я точно поняла, каким ветром занесло спирт доносился. Я быстро прохромала по коридору, на секунду замялась у дверей своей квартиры и медленно открыла дверь. Лили стояла посередине прихожей, в одной руке сигарета, в другой – рюмка вина. На ней было желтое туалет в цветочек, которое ваш покорный слуга купила в бутике с винтажными вещами в те далекие времена, рано или поздно до сего поры любила наряжаться. Я уставилась на нее во все глаза, а обнаружив на ней снова сам в соответствии с себе содержание своего туалета, от неожиданности покачнулась, так что Сэму пришлось раскусить меня за талию.

– Классная кожа, Луиза! – Лили вытянула первым делом ногу. – А почему твоя милость сие не носишь? У тебя столько стремных шмоток, а ты вовек ходишь в джинсах, футболках и повседневной одежде. Скукотища! – Она прошла в мою комнату и через постой вернулась с золотым комбинезоном подобно семидесятые, какой мы в большинстве случаев носила с коричневыми ботинками. – Нет, ты только погляди! Все, я тоже таковский хочу!

– А ну-ка сними их, – сказала я, нет-нет да и вернула себя ловкость говорить.

– Что?

– Эти колготки. Сейчас же сними их. – Мой голос казался каким-то задушенным и странно чужим.

Лили с удивлением посмотрела на черные с желтым колготки:

– Да нет, я серьезно, у тебя тогда громада правильных винтажных шмоток. «Биба», «Диана обстановка Фюрстенберг». А это пурпурное туалет в стиле Шанель? Ты хоть представляешь, сколько стоит весь сие стоит?

– Сними их!

Возможно заметив, что я вдруг оцепенела, Сэм принялся ненавязчиво подталкивать меня вперед:

– Послушай, почему бы нам не пройти в гостиную и…

– Я с места не сдвинусь, в эту пору возлюбленная не снимет сии колготки.

Лили скорчила недовольную рожу:

– Господи! Расслабься. Было бы по поводу зачем психовать!

Я молча смотрела, кипя от ярости, как Лили начинает перехватывать мои колготки в черную и желтую полоску, раздосадованно взбрыкивая, когда-когда те застревали на бедрах.

– Не порви их!

– Это просто ровня колготок!

– Нет, это не просто дружка колготок. Это… подарок.

– И тем не менее всего-навсего дружка колготок, – пробормотала Лили.

Наконец колготки были сняты. Я смотрела невидящими глазами на черно-желтую горку на полу. Из соседней комнаты послышался бряканье вешалок. Должно быть, она спешно возвращала на место мою одежду.

А минуту погодя в гостиной появилась Лили. В лифчике и трусиках. Лили убедилась, что привлекла наше внимание, и только если на то пошло принялась подтягивать посредством голову короткое платьице, вихляя тощими бледными бедрами. Затем наградила меня сладкой улыбкой:

– Я иду в клуб. Можешь меня не ждать. Очень рада замечать вам снова, мистер…

– Филдинг, – подсказал Сэм.

– Мистер Филдинг, – улыбнулась ми Лили. Хотя ее лыба всего ничего походила на улыбку.

Громко хлопнула дверь – и она испарилась.

Тяжело дыша, я наклонилась и подняла колготки. Села на диван и принялась тщательно их разглаживать, проверяя, нет ли затяжек и прожженных сигаретой дырок.

Сэм сел близко со мной.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Со стороны я, наверное, кажусь полоумной, – заметила я. – Но это…

– Ты не обязана сносно объяснять.

– Я тогда была решительно другим человеком. Они означали, что… Он подарил… – введение автор прерывающимся голосом и осеклась.

Мы молча сидели в притихшей квартире. Я понимала: мне надо так например нечто сказать, но в голове всегда смешалось, сотрясение воздуха неизвестно куда исчезли, а в горле застрял ком.

Я сняла куртку и протянула Сэму.

– Все хорошо, – в конечном счете выдавила я. – Тебе окончательно не обязательно оставаться.

Я чувствовала на себе его взгляд, но не решалась взвить глаза.

– Ну тогда… Тогда ваш покорный слуга тебя оставляю.

И прежде нежели ваш покорнейший слуга успела показать рот, он исчез.

Глава 14

На этой неделе пишущий эти строки опоздала на встречу нашей группы психологической поддержки. Хотя ми уже солидно повезло, что я заключая тама попала. Лили сварила ми в знак примирения кофе, а затем разлила зеленую краску на полу в прихожей, оставила в кухне картонку с мороженым не стоять на боку и медленно таять, забрала мои ключи от дома сообща с ключами от машины, ибо сколько неизвестно куда задевала свои, в результате ась? ваш покорнейший слуга опоздала на работу, и в довершение итого без спросу «одолжила» на вечер муж парик. Я подобрала накладка с пола рядком ее постели, а когда в ванной примерила его на пороге зеркалом, у меня возникло такое чувство, примерно с моей головой делает что-нибудь невообразимое староанглийская овчарка.

Когда ваш покорный слуга появилась в церковном зале собраний, все уже собрались в кружок. Наташа по собственной воле подвинулась, воеже пишущий эти строки могла закатиться на пластиковый кресло недалеко нее.

– Сегодня автор поговорим о признаках того, что мы, возможно, движемся дальше, – сказал Марк, держа в руках кружку с чаем. – И это ни нате каплю не обязательно достоит состоять чем-то значительным: сменой круга общения, или полным обновлением гардероба, или чем-то еще. Нет, я говорю о тех мелочах, которые свидетельствуют о том, что вы понемногу справляетесь со своим горем. Вы не поверите, как таких признаков и оный и другой из вас оставляет незамеченными – возможно, случайно, а возможно, намеренно, потому ваш брат испытываете впечатление вины через желания идти дальше.

– Я посещаю сайт знакомств, – сообщил Фред. – Он называется «С мая по декабрь».

В ответ послышался тупой беспорядки удивления и одобрения.

– Весьма похвально. – Мартуся наклонился вперед, обхватив руками колено. – А что твоя милость хочешь в результате получить? Компанию? Помнится, ты как-то говорил, что тебе не хватает человека, с которым позволительно было бы рогатить воскресными вечерами. Возле пруда с утками. Там, где ты бог знает когда гулял с женой.

– Ой нет! Это для секса по Интернету. – (От неожиданности Маркуха поперхнулся чаем. Возникла короткая пауза, неизвестный протянул ему бумажную салфетку обтереть брюки.) – Секс по Интернету. Ведь сим совершенно занимаются, да? Я уже посещаю три сайта. – Фред поднял руку, загибая пальцы. – «С мая по декабрь» – это для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужчины, «Сладкие папики» – для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужской элемент с деньгами, и… э-э-э… «Горячие жеребцы». – Он задумался. – Ну, это без уточнения.

Все оторопело молчали.

– Как хорошо присутствовать оптимистом! – едва нарушила тишину Наташа.

– А как насчет тебя, Луиза?

– Хм… – замялась я, а потом подумала: какого черта!  – Ну, на выходных автор ходила на свидание.

Я услышала тихое «ух ты!» и смущенно потупилась. Да уж, вспоминая перипетии праздник ночи, я начинала ярко краснеть.

– Ну и как все прошло?

– Это было… неожиданно.

– Она с кем-то перепихнулась. Нет, она определенно с кем-то перепихнулась, – констатировала Наташа.

– Она вся светится, – заметил Уильям.

– А он делал какие-то телодвижения в твою сторону? – поинтересовался Фред. – Выдавал тебе авансы?

– А ты не вспоминала о Билле?

– Не настолько, воеже сие могло меня остановить… Ну, я прямо чувствовала, что хочу свершить черт знает что такое… – Я пожала плечами, стараясь не смотреть на Джейка. – Я просто хотела проникнуться себя… живой.

Слова «почувствовать себя живой» вызвали явное санкция у всех без исключения членов нашей группы. Ведь сие было как то, к чему в глубине души стремился и оный и другой из нас. Мы все хотели вырваться на свободу от своих горестных оков. Вырваться из подземного таблица мертвых, где осталась частичка наших сердец, попавших в ловушку погребальных урн. И я была рада, что впервые могла проинформировать по малой мере в некоторой степени хорошее.

Туся с похвалой кивнул:

– По-моему, это весьма дюжий созерцание на вещи.

Сунил в свою караван сообщил, что он паки начал слушать музыку, а Наташа рассказала, что смогла перепереть фотографии мужа из гостиной в спальню, в надежде не переводить на него щебетанье любой раз, от случая к случаю к ней кто-нибудь заходит. Дафна доложила, что перестала исподтишка познавать рубашки своего мужа, которые остались угрожать в шкафу.

– Положа руку на сердце, должна признаться, что они общий вяще им не пахнут. Думаю, это просто уж вошло у меня в привычку.

– А ты, Джейк?

Вид у Джейка как и прежде был не слишком счастливым.

– Похоже, я стал чище тусить.

– А ты попробовал до сей времени разок переговорить с отцом, что ты чувствуешь?

– Нет.

Я старательно избегала взгляда Джейка. Ведь пишущий эти строки не знала, елико дьявол в курсе, и чувствовала себя зверски беззащитной.

– Думаю, ему кто-то нравится.

– И он что, так и продолжает трахаться?

– Нет, похоже, ему действительно бог знает кто нравится.

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. Чтобы прикрыть лицо, пришлось наклониться, притворившись, как ми нужно в пожарном порядке обтереть пятнышко на туфле.

– Джейк, а с чего твоя милость сие взял?

– Позавчера некто завел о ней совещание за завтраком. Сказал, что решил разделаться со случайными знакомствами. Что он кое-кого встретил и хочет постараться надвязать с ней больше прочные отношения.

Теперь пишущий эти строки сделано сидела красная как рак. Не может быть, воеже шишка на ровном месте шиш не заметил!

– Так ты считаешь, он наконец понял, что случайные крыша не решение проблемы? Я хочу сказать, что если некто любил твою маму так, как ты нам об этом говорил, то, возможно, ему, до нежели по новой влюбиться, нужно было испить горькую чашу пора повышенной сексуальной активности, тот или другой нормально характеризуется частой сменой половых партнерш, – заметил Марк.

– Ну, случайных связей у него было в большинстве случаев нежели достаточно, – заметил Уильям. – Если открыться Джейку, то его отец – юноша не промах.

– Джейк? А что твоя милость в эту пору чувствуешь? – спросил Марк.

– Все очень странно. То есть я, конечно, скучаю по маме, но, по-моему, это хорошо, что он решил болтаться дальше.

Я терялась в догадках, что именно сказал ему Сэм. Интересно, а он упомянул мое имя? Я попыталась представить, как они, сидя на кухне своего маленького вагончика, разговаривают по душам за чаем с тостами. Щеки у меня совершенно пылали. И не опережает ли Сэм события? Может, и говорить-то вновь чрезвычайно не о чем? Мне определенно следовало жестко возгласить Сэму, что я не считаю наши связи серьезными. Нет, еще не время. Еще не время, ради Джейк обсуждал нас на людях.

– А ты видел эту женщину? – поинтересовалась Наташа. – Тебе симпатия понравилась?

Джейк на секунду опустил голову и потер лицо.

– Угу. Это был приглушенный ужас. – (Я моментально выпрямилась.) – Он пригласил ее в воскресенье на завтрак, и она оказалась без затей кошмарной. На ней был карликовый топ, некоторый не вдаваясь в подробности ничто не прикрывал. И она неумолчно меня обнимала, как бы наш брат с ней сто планирование знакомы, и слишком громогласно хохотала, а когда батюшка уходите в сад, она сделала круглые глаза, склонила голову в сторону и начала сюсюкать со мной, словно бы пишущий эти строки небольшой ребенок.

– Ох уж сия ми замашка сгибать голову набок! – поддакнул Уильям, и зал как сговорившись зашумел. Ведь однако знали эту манеру нагибать голову набок.

– А когда папочка вернулся, она по-дурацки хихикала и постоянно встряхивала волосами, безошибочно мальчик какой, хотя бы ей сделано неприкрыто тридцатник, когда не больше. – Джейк с омерзением поморщился.

– Тридцатник! – воскликнула Дафна, на живую руку спрятав глаза. – Подумать только!

– По мне, между тем олигодон отличается как небо ото земли та, которая выспрашивала у меня, что у него на уме. Она, по крайней мере, не прикидывалась моим лучшим другом.

Джейк говорил что-то еще, но я сделано не слушала. У меня зазвенело в ушах, заглушая весь накипь звуки. Как можно было фигурировать экий идиоткой? Я вспомнила, как Джейк вытаращился на меня, от случая к случаю Сэм впервинку при нем заговорил со мной. Ведь Джейк во что-то бы ведь ни стало хотел меня предупредить, а я оказалась настоль тупой, что проигнорировала это.

Меня бросило в жар, а потом затрясло. Я больше ни секунды не могла сохраняться здесь.

– Хм… Я совсем забыла. У меня назначена встреча. – Я судорожно схватила сумочку и поднялась с места. – Простите.

– Луиза, ты в порядке? – забеспокоился Марк.

– Все отлично. Ладно, мне надо бежать. – И, растянув цедилка в фальшивой улыбке, от которой заболели щеки, я ринулась к двери.


Он был там. Конечно был. Он только в чем дело? въехал на парковку и сейчас снимал шлем. Я вышла из церковного зала и замерла на верхней ступеньке, азартно прикидывая, как мне прекратиться к своей машине, не столкнувшись с ним, но поняла, что все мои надежды напрасны. Сперва мои диэнцефалон зафиксировал его силуэт, а затем и все нервные окончания пришли в возбуждение. Я испытала странное мандраж чувств. Это и прилив удовольствия, и восхищение тем, что за спирт большой, и воспоминание о его сильных руках на моем теле. А потом – слепая фанатизм и стук в висках от невыносимого унижения.

– Эй… – начал он, заметив меня.

Его улыбка была непринужденной, а глаза лучились нескрываемым удовольствием. Обольститель хренов!

Я специально замедлила шаг, в надежде возлюбленный заметил страдальческое вид на моем лице. Мне было наплевать. Неожиданно ваш покорный слуга стала похожа на Лили. И мне было до лампады на приличия. Это ведь не я, а он, переспав с одним человеком, тотчас же прыгает в постель к другому.

– Молодец, хорошая работа, чертов засранец! – выплюнула ваш покорный слуга и кинулась к своей машине, в надежде симпатия не увидел моих слез.


С этого момента, что по мановению волшебной палочки злоречивый колдуньи, тревоги начали увеличиваться как снежный ком. Рид стал до текущий поры въедливее, он постоянно жаловался, что мы чуточку улыбаемся и нам не хватает «жизнерадостного шарма», в результате аюшки? клиенты уходят от нас в гриль-бар «Воздушные крылья». Погода испортилась, твердь затянуло свинцовыми облаками, ради почитай тропических ливней рейсы без устали задерживались, и аэропорт оказался забит раздраженными пассажирами, ну и в довершение всего, ни раньше ни позже, грузчики объявили забастовку.

– А чего твоя милость ожидала? Меркурий движется с востока на запад, – жестоко сказала Вера, рявкнув на посетителя, попросившего не в экой степени пенки в капучино.

А дома Лили была мрачнее тучи. Она сидела в гостиной, приклеившись к мобильнику, и ничто не могло взвихрить ей настроение. С каменным выражением лица, ни больше ни меньше как у ее отца, она часами смотрела в окно, словно, подобно ему, была загнана в ловушку. Я пыталась объяснить ей, что желто-черные колготки подарил ми Уилл, что дело не в цвете или фасоне, а в том, что они…

– Ну да, ну да. Колготки. Ладно, проехали, – сказала она.

Уже три ночи без остановки мы на деле не сомкнула глаз. А просто лежала, уставившись в потолок, и лелеяла холодную ярость, угнездившуюся в груди и решительно не желавшую меня покидать. Я злилась на Сэма, но еще больше – на себя. Он дважды присылал ми эсэмэски, сводящие с ума фальшивые «??», на которые моя особа даже если не потрудилась ответить. Похоже, я совершила классическую ошибку большинства женщин, которые совсем игнорируют то, что мужчина говорит или делает, а прислушиваются до невероятия к зову своего сердца, изменнически нашептывающему: «Со мной целое хорош по-другому». Я поцеловала его. Я пошла у него на поводу. И оказалась хоть где виновата.

Я пыталась увещать себя, что еще счастливо отделалась. Твердила себя с ложным пафосом, что лучше уже обнаружить правду сейчас, чем через цифра месяцев! Старалась окинуть взглядом на ситуацию глазами Марка: как хорошо, что я сделала предприятие вперед! Ведь неблагоприятный окончание равно как результат! По крайней мере, пялево был отличным! Но затем дурацкие горячие драгоценности начинали отверстие из моих дурацких глаз, и я, размазывая их по щекам, говорила себе: вот что бывает, если теряешь бодрость и слишком недалеко подпускаешь к себе кого-то.


Как нас учили на занятиях нашей группы, вакуум – идеальная питательная круги для депрессии. Гораздо кризис миновал что-нибудь выделывать или хотя бы планировать. А иногда обман чувств счастья может невзначай пробудить депрессию. Мне опротивело вернуться ко дворам и каждый сумерки прихватывать Лили в прострации на диване, а еще более опротивело выделывать вид, как бы сие в порядке вещей, а потому в пятницу вечере пишущий эти строки заявила ей, что завтра пишущий сии строки едем клеить с миссис Трейнор.

– Но ты же сказала, что она не ответила на твое письмо.

– Может, она его несложно не получила. Ну и пусть. Рано или поздно мистер Трейнор сообщит о тебе своей семье, оттого нам есть смысл перво-наперво повидаться с миссис Трейнор.

Лили шиш не ответила. Я приняла ее ни гласа ни воздыхания за знак согласия и на этом успокоилась.

В тот вечеринка автор этих строк врасплох для себя стала исследовать одежду, которую Лили эдак разухабисто вытащила из коробки, одежду, которую автор этих строк не доставала с тех пор, как два возраст обратно уехала из Англии в Париж. Не было никакого смысла целое сие носить. После смерти Уилла мы почувствовала себя нисколько другим человеком.

Однако без дальних разговоров ми снег держи голову захотелось переменить брюки и зеленый прикидон ирландской танцовщицы на что-то другое. Я нашла свое раз хрупко любимое темно-синее мини-платье, которое выглядело будет сдержанным для официального визита, выгладила его и аккуратно сложила. Я сказала Лили, что мы выезжаем в девять утра, и отправилась спать, размышляя о том, как утомительно быть в одном доме с человеком, тот или иной считает вверху своего добродетели вкруг себя взирать очами тебе в глаза или нормально отвечать, а не бурчать черт знает что невнятное.

Через цифра минут позднее того, как я легла в кровать, мне под дверь просунули написанную от руки записку.

Дорогая Луиза!

Прости, что взяла без разрешения твою одежду. И спасибо за все. Признаю, что иногда мы без затей занозища в заднице.

Прости.

Лили. Чмоки-чмоки.

P. S. И все же тебе строго потребно таскать сии вещи. Они ГОРАЗДО отличается как небо ото земли того барахла, что ты в большинстве случаев надеваешь.

Я открыла проем и увидела Лили. Она посмотрела на меня без улыбки, шагнула первым долгом и крепко обняла, да так, что у меня затрещали ребра. Затем повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в гостиной.


Утро выдалось погожим и жизнерадостным, и у нас мгновенно поднялось настроение. Нам предстояло до некоторой степени часов пути до маленькой деревушки в Оксфордшире, местечке с огороженными изгородью садами и пропеченными солнцем каменными стенами горчичного цвета. Всю дорогу моя персона болтала без умолку, в основном ради сохранить в тайне нервозность преддверие встречей с миссис Трейнор. Насколько аз многогрешный успела заметить, самым тяжелым в общении с подростками было то, что для них вам кажется престарелая чужая тетушка на свадьбе, а потому что подо руку попадет ваше суждение они воспринимают то-то и есть так.

– Скажи, а что твоя милость любишь делать? Когда твоя милость не в школе. – (Лили пожала плечами.) – А у тебя глотать мета в жизни? – (Она смерила меня насмешливым взглядом.) – Но у тебя во всяком случае кровь из зубов с возрастом появились какие-то хобби, да?

Она тут же представила ми вдохновляющий опись своих прежних увлечений: конкур, лакросс, хоккей, пьяно (пятая ступень), бег по пересеченной местности, теннис.

– Ничего себе! Тогда благодаря чего твоя милость не захотела делать даже чем-то дальше?

Она фыркнула, снова-здорово передернула плечами и положила уходим на приборную доску, тем самым показывая, что тема закрыта.

– А вот твой гора любил путешествовать, – заметила я, проехав снова серия миль.

– Ты это сделано говорила.

– По его словам, он побывал фактически везде, в дополнение Северной Кореи. И Диснейленда. Он рассказывал ми о таких местах, о которых ваш покорный слуга инда не слышала.

– Мои ровесники отдельно не ищут приключений. Все уже давным-давно открыто. А те, кто путешествует дикарями хуй поступлением в универ, жуткие зануды. Вечно треплются относительно какого-нибудь классного бара, кой они нарыли на Пхангане [14] , или улетной наркоты, которой их угощали в дождевых лесах Бирмы.

– Но тебе далеко не не обязательно кочевать дикарем.

– Да, но если твоя милость видел убранство взять хоть одного «Мандарин ориентал» [15] , то считай, что видел их все, – зевнула Лили, а несколько минут через заметила, выглянув из окна: – Я когда-то ходила тутовник в школу. Это была единственная школа, которая ми оказывается нравилась. У меня со временем была подружка. Ее звали Холли.

– И что случилось?

– У мамы возникла навязчивая идея, что это неправильная школа. Она сказала, что у школы конец невысокие цифирь или типа того. А это без затей была фунфырик школа-интернат. Не академическая. И они меня оттеда перевели. А после сего моя особа более не хотела выводить изо равновесия друзей. Какой смысл, если бы они меня затем снова-здорово переведут?!

– А ты поддерживаешь непрерывность с Холли?

– Да так, не особенно. Мы ведь все равно не можем встречаться.

У меня сохранились смутные вспоминание о женской дружбе в подростковом возрасте, которая была живей страстью, чем нетрудно дружбой. И подобная панибратство однозначно не выдерживает испытания разлукой.

– Итак… зачем собираешься делать? Если воистину не вернешься в школу.

– Я так на кромка света не загадываю.

– Но, Лили, тебе придется об этом подумать.

Она закрыла глаза, тем самым давая понять, что я старая мозгоклюй и разговор закончен. А затем который раз поставила цирлы на пол и принялась соскребать пурпуровый лакец с большого пальца руки.

– Луиза, я и правда не знаю. Быть может, последую твоему вдохновляющему примеру. И займусь чем-нибудь потрясающим. Совсем как ты.

Пришлось изготовить серия глубоких вдохов, так чтобы жениться себя в руки и ехать дальше. Нервы, сказала автор себе. Она сейчас нетрудно все на нервах. А затем, с намерением позлить Лили, я переключилась на волну «Радио-2», врубила карман на полную сенсационность и оставила его орать.


Мы нашли Фор-Акрз-лейн с помощью какого-то местного жителя, выгуливавшего собаку, и остановили машину подальше от «Лисьего коттеджа», скромного беленького домика с соломенной крышей. Перед домом алые розы обвивали железную арку, а на ухоженных клумбах изысканные бледные дары флоры боролись за место под солнцем. На подъездной дорожке был припаркован крохотный хетчбэк.

– Да, похоже, она не купается в роскоши, – выглянув из окна, заметила Лили.

– Вполне премиленький домик.

– Обувная коробка.

Я сидела, прислушиваясь к стуку мотора.

– Послушай, Лили. Прежде нежели автор сих строк войдем. Не надо очень многого ждать. Миссис Трейнор – львица одну крошку чопорная. Она прячется за строгими манерами. И говорит что-то как учительница. Одним словом, в отличие от мистера Трейнора, она вряд ли кинется тебя обнимать.

– Мой дедушка – лицемер! – фыркнула Лили. – Он делает вид, предлогом твоя милость для него самый видный засранец на земле, а на самом деле спирт легко никчемный подкаблучник.

– Будь добра, не называй его сраным подкаблучником.

– Я такая, какая есть. И с какой стати ми почему-то дальше из себя строить? – надулась Лили.

Мы еще трошки помолчали. Я поняла, что ни одна из нас не горит желанием первой повыситься на крыльцо.

– Может, опробовать единаче единожды позвонить ей? – предложила я, вынимая телефон.

В это утро моя персона поуже двукратно пыталась дать звонок госпожа Трейнор, но ее зуммер был переведен на голосовую почту.

– Только не надо с ходу объяснять, кто я такая, – сверх ожидания попросила Лили. – Мне просто… Я просто хочу посмотреть, какая симпатия из себя. Прежде нежели говорить, что я ее внучка.

– Конечно, – мигом оттаяв, согласилась я.

И Лили, уже не слушая меня, выскочила из машины и размашисто зашагала к воротам; ее руки были сжаты в кулаки абсолютно как у боксера преддверие выходом на ринг.


Миссис Трейнор стала сивый как лунь. Ее волосы, когда-то окрашенные в каштановый цвет, в настоящее время были капли белыми и короткими, что ее как собака старило: она была похожа на человека потом тяжелой болезни. И вообще, со времени нашей последней встречи симпатия здравия желаю похудела, а под глазами у нее залегли красновато-коричневые тени. Она растерянно посмотрела на Лили. Судя по ее изумленному взгляду, она вообще не привыкла видать у себя посетителей. А потом возлюбленная заметила меня, и у нее одновременно расширились глаза.

– Луиза?

– Здравствуйте, госпожа Трейнор. – Я выступила в будущем и протянула руку. – Вот проезжали мимо. Не знаю, получили ли ваш брат мое письмо? Ну, я и подумала, что неплохо было бы внестись поздороваться, – вводные положения мы противоестественно жизнерадостным тоном и осеклась.

Последний крат автор с ней виделись, в некоторых случаях мы помогала исключать комнату ее покойного сына, а до этого, от случая к случаю купно были свидетелями его последнего вздоха. И я поняла, что мое возникновение моментом оживило в ее памяти тот и другой сих события.

– Мы… без труда любовались вашим садом.

– Розы «Дэвид Остин», – подала глас Лили.

Миссис Трейнор посмотрела на нее так, мнимый только лишь в тот же миг заметила в виду незнакомой девочки, и улыбнулась, неестественно и неуверенно:

– Да-да. Именно так. Какие глубокие познания. Это… Ради бога, простите. У меня не слишком то и дело бывают посетители. Как ты сказала, тебя зовут?

– Это Лили, – объяснила я.

Лили обменялась рукопожатием с миссис Трейнор, не сводя с нее пристального взгляда. Не менее пристального, чем у самой обращение Трейнор. С минуту автор сих строк стесненно топтались на крыльце, а затем обращение Трейнор, конкретно поняв, что у нее кто в отсутствии выбора, повернулась и распахнула дверь:

– Полагаю, вам лучше покрыть расстояние в дом.


Коттедж оказался отнюдь крошечным, а потолки до этакий степени низкими, что даже я, минуя из прихожей на кухню, была вынуждена пригнуться. Я ждала, все еще обращение Трейнор приготовит чай, а Лили в это промежуток времени мерила шагами малюсенькую гостиную, лавируя в лоне отполированными до блеска немногочисленными предметами антикварной мебели, которую ваш покорный слуга запомнила до текущий поры в свою бытность в Гранта-хаус, и рассеянно трогая безделушки, а затем возвращая их на место.

– А как… ваша сестра поживаете? – Голос госпожа Трейнор казался таким бесцветным, будто ее ни на лепту не интересовал отчёт на вопрос.

– Очень хорошо, спасибо.

В кухне воцарилось неловкое молчание.

– Очень симпатичная деревушка.

– Да. Действительно. Я решительно не могла остаться в Стортфолде.

Она налила чаевничанье из заварочного чайника, и я вынужденно вспомнила о Делле, переваливающейся, как утка, по кухне обращение Трейнор.

– А вы после этого как например кого-нибудь знаете?

– Нет, – отрезала возлюбленная с таким видом, будто сие была единственная причинность ее переезда в Оксфордшир. – Не могли бы вас зацапать молочник? На этом подносе околесица внятно не помещается.

А затем были тягостные полчасика вымученного разговора. Миссис Трейнор, в старину обладавшая, как представительница верхушки среднего класса, врожденной способностью править ситуацией, безоговорочно растратила близкий лепта управлять светскую беседу. Когда автор говорила, мне казалось, что она в круглых цифрах далеко. Она задавала вопрос, а затем сквозь червон минут его повторяла, как ей не удалось унять в памяти ответ. И у меня ажно промелькнула мысль, а не увлеклась ли она, грешным делом, антидепрессантами. Лили не сводила с миссис Трейнор глаз, физиомордия девочки было как открытая книга, а я сидела среди ними, единодержавно беспрерывный комиссионка нервов, и ждала развязки.

Я трещала без умолку, вещая в пустоту. Рассказывала о своей жуткой работе, о жизни во Франции, о том, что у родителей всегда прекрасно, спасибо, – одним словом, несла всякую околесицу, лишь бы сорвать сие ужасное, тягостное молчание, которое неотвратимо возникало в комнате кто ни попало раз, как я затыкалась. Скорбь обращение Трейнор плотным саваном накрыла ее малюсенький дом, лишая внутренние резервы не только говорить, но и дышать. И если бедствие добавило мистеру Трейнору седых хохол и пару лишних морщин, то миссис Трейнор оно поглотило целиком, не оставив и следа от той энергичной, гордой женщины, которую ваш покорнейший слуга во время оно знала.

– И что привело вы в наши места? – перед разлукой спросила она.

– Э-э-э… Да так, навещали друзей, – ответила я.

– А откуда ваша сестра доброжелатель друга знаете?

– Я… Я когда-то была знакома с отцом Лили, – потупилась я.

– Как мило, – заметила обращение Трейнор, и мы с Лили, конфузливо улыбнувшись, слаженно переглянулись.

Я смотрела на Лили, ожидая, что она ми поможет, но Лили как бы оцепенела: взглядывать на страдания этой женская полоть человечества было сверх ее сил.

Мы выпили по второй чашке чая и в третий, а возможно и в четвертый, раз похвалили вертоград обращение Трейнор, и я целое пора старалась прогнать от себя неприятное чувство, что хозяйка на родине терпит наше наличность из последних сил. Мы были в этом месте лишними. Хорошее обучение не позволяло обращение Трейнор передавать домашние чувства, но она прямо мечтала скорее остаться в одиночестве. Об этом сладкоречиво свидетельствовали ее жесты, вымученные улыбки, безуспешные попытки оказать содействие разговор. Я не сомневалась: как только пишущий сии строки откланяемся, она съежится в кресле или поднимется к себе спальню, где свернется в клубочек на кровати.

А затем моя особа заметила одну странность: полное неимение фотографий. Если сначала в Гранта-хаус кругом стояли детские фотоснимок Уилла и Джорджины (на пони, на горнолыжных курортах) и всей их семьи, начиная дальних родственников, то в этом крошечном коттедже не выделяя частностей не было ни одного снимка. Маленькая бронзовая пешка лошади, акварелька с какими-то гиацинтами. И ни одного портрета. Я заерзала на стуле, полагая, что, существовать может, упустила нечто из виду. Возможно, фотография стоят на подоконнике или на столике в дальнем углу. Но нет, летник был нацело безликим. Я подумала о собственной квартире и о своих неудачных попытках оборотить ее в некое схожесть настоящего дома. И внезапно почувствовала себя опустошенной и полностью разбитой.

Уилл, что ты с нами со всеми сделал?

– Луиза, нам, наверное, уже пора. – Лили демонстративно посмотрела на часы. – Ты ведь самоё говорила, что не хочешь попасть в пробку.

Я удивленно уставилась на нее:

– Но…

– Ты сказала, что мы не станем задерживаться, – звонким голосом отчеканила Лили.

– О да. Движение на этом месте бог плотное, – поднялась с места обращение Трейнор.

Я сердито посмотрела на Лили и уже открыла рот, дабы возразить, но тут зазвонил телефон. Миссис Трейнор вздрогнула, как сей грохот был ей незнаком. Она растерянно посмотрела на нас, в открытую мучаясь сомнениями, стоит ли доставать трубку. А затем, когда-когда не реагировать на звонок сделано получается прямо неприлично, она извинилась и прошла в другую комнату, так чтобы ответить.

– Что ты делаешь? – наехала автор этих строк на Лили.

– Мне кажется, так нельзя, – с несчастным видом ответила Лили.

– Мы не можем уйти, не сказав ей правды.

– Я не могу. Не сегодня. Это все как-то…

– Да, я согласна, тебе без дальних слов страшно. Но, Лили, постойте на нее. Мне кажется, что, неравно твоя милость скажешь правду, ей действительно способен легче. Ну так что?

У Лили от удивления расширились глаза.

– Какую правду ваш брат хотите ми сказать? – Миссис Трейнор застыла как каменная у двери в маленькую прихожую. – Что именно вас должно ми сообщить?

Лили посмотрела на меня, дальше перевела воззрение на миссис Трейнор. Я почувствовала, как время будто остановилось. Лили проглотила колтун в горле и выставила впереди подбородок:

– Что я ваша внучка.

– Моя… кто? – немножечко помолчав, спросила обращение Трейнор.

– Я дочь Уилла Трейнора.

Ее слова эхом разнеслись по маленькой комнате. Миссис Трейнор перевела на меня взгляд, как желая проверить, не разыгрываем ли мы ее.

– Но… сего не может быть.

Лили расстроенно попятилась.

– Миссис Трейнор, я понимаю, что это для вас форменный шок… – начала я.

Но миссис Трейнор меня не слышала. Она свирепо уставилась на Лили:

– Откуда у моего сына могла приняться дочь, о которой моя персона ни ложки не знала?

– Потому который маменька никому не говорила, – прошептала Лили.

– Все это время? Как такое могло лишаться тайной всё-таки сие время? – Миссис Трейнор повернулась ко мне. – А вы знали об этом?

Я судорожно сглотнула:

– Именно следственно пишущий эти строки вы и написала. Лили сама меня нашла. Ей не терпелось проведать о своей семье. Миссис Трейнор, мы вовсе не желаем навлечь вас боль. Просто Лили хотела узнать с бабушкой и дедушкой, а с мистером Трейнором получилось не совсем удачно…

– Но Уилл бы во ась? бы так ни стало ми сказал, – покачала головой обращение Трейнор. – Я это ультимативно знаю. Он ведь был моим сыном.

– Если ваш брат ми не верите, я готова постареть ихор на генетический анализ, – скрестив шуршалки на груди, заявила Лили. – Но мне от вас ни ложки не нужно. Я не собираюсь у вас обретаться и вообще. У меня питаться собственные деньги, если бы сие то, о чем вас думаете.

– В данный пора мы ни о чем не… – азбука обращение Трейнор.

– И не надо приближенно боязливо на меня смотреть, – перебила ее Лили. – Словно аз многогрешный ключ заразы, которую ваш брат на беду подцепили. Нет, я ваша внучка. Чтоб вас знали. Господи!

Миссис Трейнор медлительно опустилась на стул, прижав трепещущую руку ко лбу.

– Миссис Трейнор, вам нехорошо?

– Не уверена, что я… – Миссис Трейнор закрыла лупилки с таким отрешенным видом, как бы сплошь и полностью ушла в себя.

– Лили, думаю, нам пора. Миссис Трейнор, я оставлю вы факс своего телефона. Мы вернемся, эпизодически ваша милость успокоитесь и на досуге тихонько безвыездно обдумаете.

– Говори за себя. Я не собираюсь семо возвращаться. Она считает меня лгуньей. Господи! Ну и семейка!

Лили окинула нас презрительным взглядом и ринулась к выходу, по дороге опрокинув попавшейся ей на пути ореховый столик. Я поспешно подняла туалет и аккуратно поставила назад упавшие серебряные коробочки. Повернувшись к миссис Трейнор, я увидела, что черты ее лица исказились от потрясения.

– Простите, обращение Трейнор. Я честно пыталась просигналить вы до нашего приезда.

На улице голосисто хлопнула дверка машины.

Миссис Трейнор опасно вздохнула:

– Я не читаю писем глухо как в танке от кого. Мне приходили письма. Гнусные письма. В которых говорилось, что я… И теперь пишущий эти строки на них не отвечаю. Там нет ничего, что я бы хотела услышать. – Она казалась растерянной, и старой, и очень хрупкой.

– Простите. Мне очень жаль. – Я схватила сумочку и бросилась вон.


Когда автор села в машину, Лили сквозь черные очки сказала:

– Только ни плошки не говори. Просто помолчи. Договорились?

– Зачем твоя милость сие сделала? – Я села за руль, зажав ключи в кулаке. – Зачем нужно было безвыездно портить?

– Как только возлюбленная на меня посмотрела, я сразу поняла, что она обо мне думает.

– Она мать, которая эдак и не оправилась впоследствии доход сына. А мы токмо который нанесли ей новейший удар. И ты наехала на нее, как танк. Неужели воспрещается было со спокойной совестью подождать, в эту пору симпатия не переварит произошедшее? Почему твоя милость всех от себя отталкиваешь?

– А что ты, нечистый дух возьми, обо мне знаешь?!

– Знаю порядочно и могу безбоязненно утверждать, что ты специально разрушаешь взаимоотношения с любым, кто с тобой сближается.

– Господи боженька мой! Ты что, заново о своих дурацких колготках?! Где уж тебе понять! Ты вообще не разбираешься в человеческих отношениях. Сидишь сидмя в своей убогой квартире, куда как пустое место не заходит. Твои шнурки как пить подать считают тебя неудачницей. У тебя нутро тонка пусть даже кинуть самую жалкую работу в мире.

– Ты не представляешь, как трудно в наше сезон выкопать работу. Так что не надо ми говорить…

– Ты неудачница! И что до сейте поры хуже, ты неудачница, которая считает себя был вправе втемяшивать проживать других. А кто дал тебе такое право? Ты сидела у папиной кровати, смотрела, как он умирал, и ничего не попыталась сделать. Ничего! Так что мы чрезвычайно сомневаюсь, что ты хоть малость разбираешься в том, как надо себя вести.

Тишина в машине была экой оглушительной, что у меня, казалось, заложило уши. Я сидела, невыразительно уставившись на руль. И ждала, от случая к случаю ко мне вернется призвание естественно дышать.

Затем пишущий эти строки завела мотор, и мы в гробовом молчании проехали целое сто двадцать миль до моего дома.

Глава 15

Следующие порядочно дней автор на деле не видела Лили, что меня кардинально устраивало. Но крошки и грязные чашки, которые автор находила, возвращаясь с работы домой, говорили о том, что она как и прежде обретается у меня. Пару разок ваш покорнейший слуга чувствовала странные флуктуации в воздухе, будто в мое за глаза происходило вещь такое, чему моя особа не могла остановить выбор точного определения. Но все оставалось на своих местах, нисколько в особицу не изменилось, и свои смутные подозрения ваш покорнейший слуга отнесла про сложности сосуществования в одной квартире двух не ладящих посредь из себя людей. Впервые за все сие эпоха аз многогрешный позволила себя признаться, что снова хочу пробывать в одиночестве.

Я позвонила сестре, и у нее хватило деликатности ни разу – ну разве сколько сам раз – не сказать мне: «Я же тебе говорила!»

– В этом-то и заключается основная трудность родителей, – заявила он, по неизвестной причине причислив меня к числу родителей. – По идее, ты должна бытийствовать невозмутимой, понимающей, вежливой особой, способной спросить с любой ситуацией. Но иногда, от случая к случаю Том грубит или я валюсь с ног, мне хочется убить дверью или дать волю чувствам и обозвать его мелким засранцем.

Что было нисколько подле от истины, поелику зачем у меня возникали сходственные чувства.

А на работе обстоятельства шли из рук пошел вон отсюда плохо, и, ради обязать себя мчаться в аэропорт, приходилось напевать по дороге песенки из шоу.

Ну а еще был Сэм.

О котором моя особа общий не вспоминала.

Я не вспоминала о нем по утрам, смотря в зеркало на свое обнаженное тело. Не вспоминала его растопырки на своем теле, его пальцы, скользящие по моим багровым шрамам, почто те, конечно, не делались не так заметными, но зато становились частично нашей общей истории и тем самым чем-то удивительным. Не вспоминала, как одним коротким вечерком ваш покорнейший слуга потеряла голову и снова почувствовала себя живой. Не вспоминала о нем, от случая к случаю смотрела на влюбленные пары, что, обнявшись, проверяли билеты на самолет, на котором отправлялись в романтическое путь или какое-нибудь экзотическое пространство подальше отсюда, в надежде начать необузданным сексом. Не вспоминала о нем по дороге на работу и с работы, когда-никогда мимо с воем проезжала «скорая». Что случалось бессчетное численность раз. И я, естественно, не вспоминала о нем, сидя вечор на диване до экраном телевизора с каким-нибудь тупым шоу, сюжетик которого потом я, как например убей, не смогла бы пересказать, и чувствуя себя самой одинокой порнушницей-пикси на свете.


Позвонил Натан и оставил уведомление с просьбой перезвонить. Я сомневалась, что мне захочется подслушивать о его потрясающей жизни в Нью-Йорке, и отложила встречный звонок на потом, стоически предвидя при этом, что вряд ли стану перезванивать. Я получила эсэмэску от Тани, где говорилось, что они вернулись из отпуска на три дня вначале с подачи каких-то служебных дел Фрэнсиса. А еще звонил Ричард. Он сообщил, что с понедельника по пятницу ми придется коптеть в ночную смену. И, Луиза, пожалуйста, не опаздывайте. Еще раз принуждён напомнить, что у вас сделано было последнее наука .

И в результате пишущий эти строки сделала единственное, что пришло ми в голову, а именно отправилась на флэт в Стортфолд, врубив музыку на полную громкость, с намерением не оставаться тет-а-тет со своими мыслями. В душе моя особа была даже если благодарна своим родителям. Сейчас ваш покорнейший слуга как никогда живо ощущала пуповину, связывающую меня с родительским домом, где меня издревле ждали патриархальный комфорт и воскресный санитарный час на столе.


– Ланч?! – неудовлетворенно выпятив хлеборезка и сложив пакши на животе, воскликнул папа. – О нет! Теперь у нас не бывает воскресного ланча. Ланч – это признак патриархального ига. – (Дедушка минорно кивнул из своего угла.) – Нет-нет! Никакого ланча. Теперь по воскресеньям пишущий сии строки едим сэндвичи. Или суп. Суп, очевидно, не противоречит идеям феминизма.

Трина, занимавшаяся за обеденным столом, выкатила на него глаза:

– По воскресеньям маманюшка ходит в класс поэзии в Образовательном центре для взрослых. И за это времена симпатия вряд ли успела перейти в Андреа Дворкин [16] .

– Вот видишь, Лу? Теперь от меня ждут понимания, что такое феминизм, а эта Андреа Дворкин лишила меня чертова воскресного ланча.

– Папа, ты слишком драматизируешь.

– Это я-то драматизирую?! Воскресенье – состоит в браке день. И у нас потребно состоять фамильный выходной ланч.

– Мама отдала семье всю свою жизнь. Почему твоя милость не позволяешь ей поделиться так например какое-то миг себя самой?

Папа ткнул в сторону Трины сложенной газетой:

– Твоя работа. Мы с твоей мамочкой были абсолютно счастливы, доколе твоя милость не начала внушать ей, что это не так. – (Дедушка хвалебно кивнул.) – У нас в настоящее время совершенно плоско кувырком. И я ажно лицо не могу удобно окинуть взглядом без того, ради возлюбленная не назвала рекламу йогурта сексистской. И это у нее сексистское, и то у нее сексистское. А когда ваш покорный слуга принес от Эда Палмера до дому газету «Сан», воеже сподобить спортивные странички, она швырнула ее в огонь за страницы три [17] . Час от часу не легче. Я теперь по отношению ко всему не знаю, что она в следующий однажды выкинет.

– Всего одно двухчасовое занятие, – не отрываясь от книг, либерально заметила Трина.

– В воскресенье.

– Папа, все в твоих руках. Я серьезно, – вмешалась мы в разговор.

– Что? – опустил лупилки папа. – Что?

– Твои руки… – продолжила я. – Они же тебе не для красоты даны. – (Папа нахмурился.) – Почему бы тебе самому не приготовить ланч? Сделай маме внезапность к ее возвращению.

У папы от возмущения штифты полезли на лоб.

– Чтобы моя особа готовил выходной ланч! Чтобы я?! Луиза, я женат ранее почти не тридцатка лет. И я не буду делать чертов ланч! Мы так не договаривались! Я на это не подписывался! До чего наш брат докатимся, неравно в воскресный день я, нацепив передник, буду расчищать картошку?! Разве сие справедливо?

– Папа, это современная жизнь.

– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился папаня и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят выходной ланч. Эта его дева быстро в точности не феминистка.

– А… Тогда, папа, тебе нужно жительствовать в замке. У кого поглощать замок, тому феминизм не страшен.

Мы с Триной беспричинно и покатились со смеху.

– Я вам вишь аюшки? скажу. Теперь ми понятно, благодаря этому у вас обоих пропал парней.

– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной в одном строю подняли в высоту правую руку.

Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.

Трина наградила меня лукавой ухмылкой:

– Если честно, я собиралась рекомендовать ему состряпать ланч. Но… теперь?

– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось облегчать укреплению патриархального ига.

– Тогда в паб?

– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.

Как оказалось, моя мама токмо в пятьдесят цифра основания появляться из своей скорлупы, сначала неуверенно, что рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, нет-нет да и маме пришлось наблюдать за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии сих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась чрез книги «Второй пол» [18] и «Я не боюсь летать» [19] , осилила работа «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату» [20] , была до экий степени потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня не выделяя частностей не подходила к плите, прекратив забастовку всего тогда, когда-когда обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.

– У меня до сей времени не выходят из головы пустозвонство твоего Уилла, – сказала мама, в некоторых случаях я уселись за столиком в саду паба, ради видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя токмо одна жизнь. Он ведь тебе таково говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы симпатия в одно идеал время на новый лад затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу ждать произвести как можно больше. Например, каплю подучиться. И время от времени все же лишать резиновые перчатки.

– Папа писает крутым кипятком.

– Следи за языком.

– Это все по поводу сэндвича. Хотя его десятая спица не заставляет сороковушка дней любить по пустыне Гоби в поисках еды.

– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала маманюшка и, откинувшись на спинку стула, отзывчиво на нас посмотрела. – Ну разве сие не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, когда-когда ваша сестра были сызнова подростками и я брала вам в субботу в походы по магазинам.

– А Трина вовек ныла, что магазины – смурь зеленая.

– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.

– Приятно видеть, что ты паки носишь любимые вещи, – ободрительно кивнула мама.

И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст ми побольше веселый вид.

Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка вдоволь трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, что собственно сие и ожидали от меня услышать. Я не стала вызвездить им о миссис Трейнор.

– Вся эта инцидент с Лили хватит странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная матерь доверит своего ребенка чужому человеку?!

– Кстати, мамонька целое скорее всего говорит, – заметила Трина.

– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара только что такое? не что такое? голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось ведь заведение?

– «Хутерс» [21] , – подсказала Трина.

– Никакой сие не «Хутерс». Это аэропорт. И мои титьки солидно упакованы.

– Да ее титьки на фиг никому не нужны, – добавила Трина.

– Но разносить зеленый змий в таком костюме – чистой воды сексизм. Если твоя милость не в чем дело? иное сим хочешь заниматься, если на то пошло почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе аж не пришлось бы выражать ноги.

– И вообще, после двум лета тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни [22]  – выбирай сама.

– Что ж… – начала я, когда-никогда официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь ходить дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.

– Не могла бы твоя милость сие повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.

Шум в саду до этих пор значительнее усилился.

– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.

– Нет. Свои сотрясение воздуха о том, что я права. По-моему, финальный присест твоя милость говорила сие в девяносто седьмом году.

Мы провели в пабе чуть ли не полдня, испытно игнорируя папины всегда побольше раздраженные эсэмэски с вопросом о том, гораздо сие наша сестра запропастились. Мама и мы с Триной наконец-то сидели нераздельно на равных, как все нормальные люди, вели старшие разговоры, и нам с сестрой впервинку в жизни не давали указаний свыше, что делать или как себя вести. Наоборот, оказалось, что мнение и жизненная взгляды каждой из нас интересует остальных, будто автор по непредвиденным обстоятельствам обнаружили, что можем дуться абсолютно другую значение по сравнению с отведенными нам в семье, где одна считалась башковитой, вторая – безалаберной, а третья – домовитой.

Это было аспидски странное чувство: глядеть в маме и сестре не просто родственников, которых не выбирают, а живых людей с их чувствами и переживаниями.

– Мама, – сказала автор скоро потом того, как Том, доев цыпленка, паки побежал играть, и за пять минут до того, как он, к нашему стыду, вывел поддельный предохранитель из строя до конца дня, – а ты отроду не переживала, что не сделала карьеру?

– Нет, дорогая. Мне нравилось присутствовать мамой. Действительно нравилось. Но за последние неудовлетворительно лета столько просто-напросто случилось. Тут волей-неволей задумаешься. – (Я терпеливо ждала продолжения.) – Я читаю обо всех сих отважных женщинах, которые изменили мир, повлияв на поступки и мысли людей. А потом смотрю на себя и думаю… будет ли кому-нибудь взять незначительно не все равно, даже если меня внезапно не станет.

Мама произнесла свою тираду ровным голосом, но я подумала, что сложившаяся условия огорчает ее сильнее, чем кажется, но она тщательно сие скрывает.

– Мама, нам не все равно, – успокоила ее я.

– Похоже, в этой жизни моя персона общо ни на что не могла повлиять, да? Вот и я приближенно считаю. Я была во всех отношениях довольна. Но я тридцатник парение делала исключительно одно дело, а теперь книги, которые автор читаю, телевизор, газеты – словом, все, все, все говорит мне, что это был мартышкин труд.

Мы с Триной удивленно переглянулись.

– Мама, это вовсе не мартышкин труд. По крайней мере, для нас, – сказала я.

– Спасибо, вы добрые девочки.

– Нет, я серьезно. Ты… – Неожиданно пишущий эти строки подумала о Тане Хотон-Миллер. – С тобой пишущий сии строки чувствовали себя в безопасности. И были уверены, что нас любят. Мне нравилось пуститься в оборотный путь до хаты и знать, что ты в дальнейшем нас ждешь.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, я в порядке. И я горжусь вами обеими. Тем, что каждая из вас ищет свою посторонись в жизни. Правда. Но сейчас ми нужно малость установить для себя. И это смертельно увлекательное занятие. Честное слово. Я люблю читать. Миссис Дин из библиотеки звонит ми всякий раз, в некоторых случаях появляется что-нибудь такое, что может меня заинтересовать. Теперь у меня на очереди работы американских феминисток новой волны. Кстати, у них вкушать весть интересные теории. – Мама опрятно сложила бумажную салфетку. – Но я искренне желаю, дай тебе они прекратили напоследках товарищ с другом спорить. Иногда ми эдак и хочется столкнуть их лбами.

– А… твоя милость все еще не бреешь ноги?

Кажется, я зашла чрезмерно далеко. Мама вмиг замкнулась и окинула меня потухшим взглядом.

– Иногда надобно время, с тем у тебя открылись шары на явные признаки угнетения. Я сказала вашему отцу и теперь повторяю вам, девочки, что побрею циркули всего тогда, когда-никогда спирт пойдет в салон, где цветущая новобрачная деваха обмажет ему шлепанцы горячим воском, а затем сдерет всю эту красоту.


Солнце, как кусок желтого масла, медленным темпом таяло в небе над Стортфолдом. Я задержалась у родителей дольше, чем собиралась. Наконец ваш покорный слуга попрощалась со своей семьей, села в машину и поехала в Лондон. Теперь ми казалось, мнимый ваш покорный слуга снова-здорово обрела твердую почву под ногами. После эмоциональных взлетов и падений прошлой недели было приятственно оттянуться душой в нормальной обстановке. Да и немного освежиться ми в свой черед не мешало. Трина, не привыкшая обнаруживать близкие слабости, призналась, что, наверное, останется до старости лоботрясничать в одиночестве, отмахнувшись при этом от маминых заверений, что она «просто роскошная женщина».

– Но я мать-одиночка, – сказала она. – А что до этих пор хуже, я совершенно не умею флиртовать. Я при всем желании не смогу в ажуре пофлиртовать с парнем, аж когда Лиза короче подыматься у него за спиной с плакатом, где написано, что надо говорить. Всех мужчин, с которыми мы встречалась в последние пара года, гороховое присутствие у меня ребенка, или же им нужно было от меня одно…

– Ой нет… – вводные положения мама.

– …бесплатный комитет по бухгалтерской отчетности, – закончила Трина.

И, посмотрев на сестру со стороны, я неожиданно ее пожалела. Она была вполне права. Как бы так ни было, рок поднесла ми непосредственно на блюдечке глубокий подборка несомненных преимуществ: принадлежащий здание и какое-никакое, но будущее, свободное от обязательств. Единственное, что меня останавливало, была мы сама. И сам факт, что Трина не испытывала горечи по поводу наших неравноценных шансов, не мог не впечатлять. Я даже обняла ее на прощание. Сестра маленько опешила, потом, заподозрив какой-то подвох, на всякий прецедент проверила, нет ли у нее на спине бумажки с надписью подобно «Пни меня!», но затем расслабилась и обняла в ответ.

– Приезжай погостить, – сказала я. – Нет, правда. Поживи у меня. Сходим на танцы. Я знаю одиночный атомный клуб. А мама присмотрит за Томом.

Сестра расхохоталась и, когда-никогда ваш покорный слуга завела мотор, захлопнула портун машины.

– Ну да. Ты танцуешь? Неужто такое возможно?

Я тронулась с места, а она безвыездно до этого времени продолжала хохотать.


Шесть дней минуя автор этих строк вернулась к родным пенатам затем ночной смены – и попала в ночной клоб в собственной квартире. Пока моя особа поднималась по лестнице, чем привычной тишины до меня доносились отдаленные перекаты хохота и неритмичное киряние музыки. Я замерла, на секунду решив, что у меня галлюцинации от усталости, а затем открыла дверь.

Прямо с порога ми в нос шибанул букет травки, столь сильный, что я нутром задержала дыхание. Я медленно вошла в тускло освещенную гостиную и превратилась в соляной столб, не силах поделиться картине, представшей моим глазам. Лили лежала пластом на диване, короткая баскина задрана чуть ли не до пупа, во рту плохо соединенный косячок. На полу неподалёку с диваном простерлись двуха молодых человека, словно бы айсберги в море бутылок, пустых пакетиков из-под чипсов и одноразовых полистироловых стаканчиков. А еще на полу сидели двум девочки того же возраста, что и Лили; одна, с туго затянутыми в хвост волосами, смотрела на меня, удивленно подняв брови, словно бы собираясь спросить, а что сие моя особа здесь, собственно, делаю. Из стереосистемы грохотала музыка. Судя по пустым банкам из-под пива и переполненным пепельницам, найт была долгой.

– Ой! – до чертиков крикливо воскликнула Лили. – При-иве-е-ет!

– Что ты такое творишь?!

– Да мы шелковица зависали невдалеке и типа пропустили свежий автобус, вот я и подумала, что мы можем в полном смысле слова перемаяться у тебя. Ты ведь не против, а?

Я была до тех пор ошарашена, что не сразу обрела подношение речи.

– Нет! – отрезала я. – На самом деле возражаю.

– Ой-ей-ей! – зашлась в идиотском смехе Лили.

Я осталась бездействовать на пороге, бросив сумку на пол. Я оглядела первенствующий в гостиной бардак:

– Все! Вечеринка окончена! Даю вам число минут, с целью за собой прибрать. А потом выметайтесь!

– Господи! Я так и знала. Теперь твоя милость начнешь занудствовать! Я так и знала! – Лили с трагическим видом снова-здорово откинулась на подушки.

Ее речь была невнятной, движения заторможены под действием… Чего? Наркотиков? Я продолжала ждать. Короткую, но крайне напряженную одну секунду парень в упор смотрели на меня, воочью оценивая, стоит ли им вставать, или можно и дальше сидеть.

Одна из девиц с шумом втянула в себя воздух.

– Четыре минуты, – как на блюдце произнесла я. – Все. Время пошло.

Быть может, мой праведный досада придал ми властности. Быть может, они только с виду были такие храбрые. Но они медленно, одиночный за другим, поднялись на ноги и проскочили мимо меня в сторону входной двери. Парень, замыкавший шествие, уже в дверях демонстративно поднял руку с банкой пива, а затем швырнул банку на пол, в результате в чем дело? шалманка растеклось по стене и ковру. Я пинком обрезки захлопнула за ними проем и подняла банку. К тому времени, как я добралась до Лили, меня просто-напросто трясло от гнева.

– Что, черт бы тебя побрал, ты себе позволяешь?!

– Блин! Всего только что серия друзей, было бы о чем говорить.

– Лили, это не твоя квартира. И ты не имеешь права, когда-когда вздумается, ввергать семо людей…

И тут меня ровно осенило. Я вспомнила странное осязание непорядка, которое у меня появилось позднее возвращения на дом неделю назад.

– Боже мой, ты уже делала такое раньше, да? На прошлой неделе? Ты приводила семо гостей и свалила до моим приходом.

Лили как слон поднялась на ноги. Одернула юбку и провела рукой по спутанным волосам. Косметика около зенки размазалась, на шее – то ли кровоподтек, то ли засос.

– Господи! Ну почему твоя милость во всякое время устраиваешь столько шума по поводу ерунды? Просто знакомые ребята. Только и делов.

– В моем доме.

– Это трудно обозвать домом, да не сделаете нет? Никакой мебели, все совершенно безликое. Нет даже картин на стенах. Не квартира… а гараж. Гараж без машины. На автозаправках и то временем иногда уютнее.

– Квартира моя. Как хочу, так и живу. И тебя сие не касается.

Лили пиано рыгнула и помахала преддверие ртом ладошкой.

– Фу! Воняет кебабом. – Она прошлепала на кухню, где, распахнув дверцы всех шкафчиков, только лишь в третьем из них нашла стакан. Налила воды и, сделав важный глоток, продолжила: – И у тебя инда несть нормального телика. Уж не знаю, у кого не долго думая позволяется встретиться искусство кино восемнадцать дюймов.

Я принялась присматривать с пола банки и запихивать их в первый попавшийся под руку пластмассовый мешок.

– Итак, кто это был?

– Без понятия. Просто люди.

– Ты не знаешь?

– Ну, предположим, друзья, – сердито передернула плечами Лили. – Люди, с которыми я клубимся.

– Так вы познакомились в клубе?

– Угу. Клубимся. Брр! Брр-брр! Мне кажется, ты сейчас сознательно тупишь. Да. Друзья, которых автор встретила в клубе. То, что обычай у нормальных людей. Понимаешь? Иметь друзей, с которыми дозволено направиться развлечься.

Она швырнула стаканчик в тазик для мытья посуды, где он звучно треснул, и, наградив меня уничтожающим взглядом, вышла из кухни.

И у меня случайно екнуло сердце. Я ринулась в свою комнату, выдвинула покрывной чемодан комода и принялась лихорадочно рыться в белье в поисках ювелирной коробочки с бабушкиной цепочкой и обручальным кольцом. Потом остановилась и сделала фундаментальный вдох, пытаясь утвердить себя, что все деяние в моем паническом состоянии и именно следственно ваш покорный слуга не вижу коробочку. Конечно симпатия там. Куда ей деться? Я принялась выколачивать принадлежности из ящика, тщательно проверяя каждую из них, а затем швыряя на кровать.

– Они сюда входили?! – крикнула я.

В дверях спальни появилась Лили.

– Ты о чем?

– Твои друзья. Они входили ко мне в спальню? Где мои драгоценности?

– Драгоценности?

– О нет! О нет! – Я начала выдвигать до этого времени ящики подряд, вываливая их содержание на пол. – Где они? О нет! А где моя запас для экстренных нужд?! – Я повернулась к Лили. – Кто это был? Как их зовут? – (Лили за единый вздох притихла.) – Лили!

– Я н-не знаю.

– Как это твоя милость не знаешь? Ты же говорила, они твои друзья.

– Просто… знакомые из клуба. Митч. И… Лиз. Нет, не помню.

Я бросилась к входной двери, бурей промчалась по коридору и кубарем скатилась по лестнице. Но к тому моменту, как я оказалась у парадной двери, на улице уже, естественно, безлюдно не было. И только запоздалый автобус, сияя огнями, шаг за шаг уплывал по темной дороге в сторону Ватерлоо.

С минуту ваш покорный слуга просто-напросто стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Затем закрыла глаза, с намерением удержать слезы, а когда до меня дошло, что именно моя особа потеряла, расслабленно уронила руки. Бабушкины чекушка и тонкая золотая цепочка с кулоном, которые автор помнила с детства. И сейчас моя персона сейчас знала, что больше отродясь их не увижу. В нашей семье было отнюдь скудно вещей, передававшихся по наследству, а теперь и этого не осталось. Я медленно повернулась и устало поплелась наверх.

Когда пишущий эти строки открыла дверка в квартиру, Лили ждала меня в прихожей.

– Мне очень жаль, – шепотом сказала она. – Я не знала, что они могут выкрать твои вещи.

– Уходи, Лили, – бросила я.

– Они казались на поверку милыми. Мне надо было подумать…

– Я отработала сегодняшний день тринадцать часов. А сейчас ваш покорнейший слуга хочу понять, что именно пропало, а потом улечься спать. Твоя мамонька уж вернулась из отпуска. Так что отправляйся-ка твоя милость полегче к себе домой.

– Но я…

– Нет, с меня довольно. – Я медленно выпрямилась и перевела дух. – Знаешь, в чем различие в кругу тобой и твоим отцом? Даже эпизодически ему было положительно плохо, он никогда не вел себя по-свински.

Она посмотрела на меня так, примерно ваш покорнейший слуга ударила ее, но мне было наплевать.

– Я сыта по горло, Лили. – Я достала из кошелька двадцатифунтовую банкноту и протянула ей. – Вот. Тебе на такси.

Она посмотрела на деньги, потом – на меня и тяжело сглотнула. Провела рукой по волосам и понуро прошла в гостиную.

Сняв куртку, я посмотрелась в зеркало над комодом. Вид у меня был – пригожее в гроб кладут. Бледная, измученная и разбитая.

– И оставь ключи! – крикнула я.

В квартире выходит беда тихо. Затем звякнули ключи, брошенные на кухонный прилавок, хлопнула входная дверь – и Лили исчезла.

Глава 16

Уилл, я все испортила.

Я задумчиво поджала коленки к груди. И попыталась представить, что сказал бы Уилл, если бы увидел меня сейчас, но я свыше не слышала его голоса у себя в голове, и от этого ми из чего явствует положительно грустно.

Что мне в настоящий момент делать?

Я поняла, что больше не могу задерживаться в квартире. Мне вдруг показалось, предлогом симпатия от кончика носа до кончика хвоста пропиталась моими проблемами. Поощрительный приз, что ваш покорнейший слуга профукала. Хотя что ли позволяется было вычислять своим домом квартиру, которая досталась тебе неправедным путем? Пожалуй, имеет смысл ее предать и вложить деньжонки во что-нибудь другое. Но тогда идеже ми жить?

Я подумала о своей работе, о рефлекторных спазмах в животе при звуках кельтской свирели аж по телевизору, о Ричарде, с его особым безвозмездно принудить меня угадать собственную никчемность.

Я подумала о Лили, отметив про себя, как ужасно давит тишина, при случае твоя милость знаешь, что в доме, опричь тебя, ни одной души пропал и не будет. Интересно, где она сейчас? Но об этом скорее не вспоминать.


Дождь понемножку шел на убыль, слабея чуть ли не сконфуженно, точно бы чудная не могла подробно понять, что на нее сразу нашло. Я оделась, пропылесосила квартиру, вынесла мешки с мусором, напоминавшим о вчерашней вечеринке. И отправилась на цветочный рынок, в основном затем, воеже было нежели заняться. Всегда небесполезно сверхкомплектный крата вылезть из дому , говорил Марк. Я решила впасть в веселую суету Коламбия-роуд, с ее яркими цветочными лотками и толпами покупателей. Я нацепила на лицо улыбку, не на шутку напугав тем самым Самира, в отдельных случаях покупала у него кандиль («Черт, ты что, обкурилась?»), и нырнула в море цветов.

Я заказала себя капуцин в маленькой кофейне, села за столик и принялась заботиться за бурлящей жизнью рынка через запотевшую витрину, испытно игнорируя оный факт, что я после этого унарный неженатый посетитель. Затем прогулялась по мокрому рынку, вдыхая терпкие, пьянящие духи лилий, любуясь бутонами пионов и роз, украшенными стеклянными бусинками дождя, и в результате купила букетище георгинов, и при этом меня не покидало ощущение, так сказать мы играю какую-то чужую роль. Я стала фигурой с рекламы: вековуха городская дивчина в погоне за лондонской мечтой.

И я пошла домой, бережно держа в руке георгины и по возможности стараясь не хромать, и все сие времена у меня в голове звучал докучливый голос: Ой, и кого твоя милость сим хочешь обмануть?


Унылый бал тянулся до бесконечности, так же как и часы одиночества. Я закончила с уборкой квартиры, достала сигаретные окурки из унитаза, посмотрела телевизор, постирала униформу. Налила себя ванну с душистой пеной, но уже помощью высшая отметка минут вылезла оттуда, с целью не оставаться вдвоем со своими мыслями. Я не могла обзвонить сестре или маме, так как знала, что с ними текущий часть не пройдет, а потому не имело смысла выдавать себя за счастливой.

В результате пишущий эти строки залезла в прикроватную тумбочку и вытащила цедулка Уилла, которое получила по прошествии его смерти в Париже, гораздо приехала полная надежд начить новую жизнь. Я бережно разгладила затертые складки бумаги, поэтому аккуратно, аккуратно дорогой пергамент, развернула письмо. В свое время, особенно в первый год, я каждый вечерок перечитывала энциклика Уилла, чисто пытаясь представить, что он близко со мной. Правда, в последнее пора моя персона дала себя обет дополнительный крат не перечитывать письмо, дабы оно не утратило своей магической силы, а слова не потеряли смысла. Но сейчас ваш покорнейший слуга как никогда отточенно в них нуждалась.

Компьютерный текст, но для меня такой же дорогой, как если бы возлюбленный был написан собственной рукой Уилла; эти распечатанные на лазерном принтере строки хранили остаточные объедки его энергии.

Поначалу тебе бросьте не по себе в изменившемся мире. Покидать уютное гнездышко издревле непривычно… В тебе живет голод, Кларк. Бесстрашие. Просто твоя милость похоронила его, как и большинство людей.

Просто живи хорошо. Просто живи.

Я в тысячный однажды перечитала стихи мужчины, каковой когда-то поверил в меня, и зарыдала, уткнув голову в колени.


Телефонный звонок, жирно будет близко, торчмя над ухом, и я вмиг проснулась. Дрожащей рукой взяла трубку, механически отметив время. Два часа ночи. И сразу же знающий бессознательный страх.

– Лили?

– Что? Лу, это ты? – донесся до меня сильный плотный глас Натана.

– Натан, без дальних слов неуд часа ночи.

– Вот черт! Постоянно забываю о разнице во времени. Прости. Ну что, может, перезвонить тебе потом?

Сев на кровати, я устало потерла лицо.

– Нет-нет… Я… весть рада слышать тебя. – Я включила лампу на прикроватной тумбочке. – Как поживаешь?

– Хорошо! Я опять в Нью-Йорке.

– Здорово!

– Ага. Было ужас до чего хлебнуть стариков и все такое, но через пару недель ми ранее не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Это не город, а эпическая поэма.

Я выдавила улыбку в надежде, что Натан по моему голосу поймет, что я улыбаюсь:

– Натан, это просто здорово. Я очень за тебя рада.

– А ты безвыездно вновь довольна работой в своем баре?

– Да, вроде безвыездно нормально.

– А не хочешь… испробовать что-нибудь другое?

– Ну, ты так-таки знаешь, в некоторых случаях условия отнюдь плохи, то начинаешь себя говорить: «Все могло бы взяться неизмеримо хуже. Я могла бы мучиться кем-то, кому нельзя не исключать урны для собачьих какашек». Что ж, неуклонно сейчас я, скорее, согласилась бы есть собачьи какашки.

– Тогда у меня питаться к тебе предложение.

– Натан, я постоянно получаю от посетителей самые отличаются как небо и земля предложения. И я постоянно даю голову на отрез «нет».

– Ха-ха! Смешно. Тут открывается интересная вакансия. Работа на семью, у которой ваш покорный слуга живу. И я махом подумал о тебе.

Жена мистера Гупника, как объяснил Натан, не была типичной женой воротилы с Уолл-стрит. Она не любила «шопинг и все сии ланчи». Родом из Польши, политическая эмигрантка, склонная к слабовыраженной депрессии. Ей очень одиноко, а помощница по дому, по национальности гватемалка, и двух слов связать не может.

Поэтому мистер Гупник хотел бы сыскать заслуживающего доверия человека, каковой мог бы собрать компанию его жене в течение дня, помогал бы ей с детьми и им обоим во время путешествий.

– Ему нужна для семьи новобрачная помощница. Надежная и жизнерадостная. И которая не станет мозолить язык об их личной жизни.

– А он знает о…

– Я при первой встрече рассказал ему об Уилле, но мистер Гупник еще успел спрятать мою подноготную. И его каста инцидент не остановила. Даже наоборот. Он сказал, его здорово впечатлило, что мы выполняли желания Уилла и никогда не продавали приманка истории о нем. – Натан есть паузу. – Я, кажется, хоть сколько-нибудь понял. Лу, люди такого уровня свыше лишь ценят безопасность и благоразумие. Нет, конечно, бог имеет принципиальное значение не быть идиотом и хорошо свершать свою работу. И все же главное – это личная преданность.

В моей голове тотчас же закружились в темпе вальса радужные мысли. Я даже поднесла интертелефон к глазам, но потом заново прижала его к уху.

– Неужели… аз многогрешный весь до сей времени сплю?

– Но это издали не увеселительная прогулка. Много работы, длительный день. Но вот в чем дело? автор тебе, подруга, скажу. Я еще отродясь что-то около ладно не проводил время.

Я нервно взъерошила волосы. Вспомнила о баре с его от века до века недовольными посетителями и постоянно цепляющимся ко мне Ричардом. Вспомнила об этой квартире, в стенах которой мы задыхалась.

– Ну не знаю. Это… Я имею в виду, все это кажется…

– Лу, это грин-карта. – Натан понизил голос. – Это твое существование на полном пансионе. Это Нью-Йорк. Послушай. Он человек, убедительный вопросы. Работай не жалея сил, и он позаботится о тебе. Он умный, он справедливый. Давай приезжай сюда. Покажи ему, на что твоя милость способна, и перед тобой откроются такие перспективы, о которых твоя милость и не смела мечтать. Я серьезно. Не думай об этом как о работе няней. Думай об этом как о воротах в большой мир.

– Нет, я правда не знаю…

– Что, не хочешь сохранять своего бойфренда?

Я замялась:

– Нет. Но тут столько токмо произошло. Я не была… – Ох, всего и не объяснишь. Слишком несть для двух часов ночи.

– Я знаю, для тебя сие было большим ударом. Да и для всех нас тоже. Но ты должна идти дальше.

– Только не вздумай говорить, что Уилл хотел бы собственно этого.

– Хорошо. – Натан хоть умри про себя произнес то, что я боялась услышать.

Я попыталась составиться с мыслями:

– А мне придется заезжать в Нью-Йорк на интервью?

– Лето они как правило проводят в Хэмптонсе. Поэтому они ищут человека, готового затеять к работе в сентябре. В принципе, у тебя вновь полдюжины недель. Если высказывание мистера Гупника тебя заинтересует, он возьмет у тебя собеседование по скайпу, разберется с нужными тебе бумагами – и можно начинать, – сказал Натан и менее гладко добавил: – Правда, будут и другие претенденты. Слишком стрела-змея хорошая вакансия. Но он ми доверяет. Если аз многогрешный замолвлю за кого-нибудь словечко, считай, он почти что такое? принят. Ну что, мне вводить тебя в игру? Да? Значит, да?

Я ответила, дельно не успев подумать:

– Угу… да. Да.

– Здорово! Если будут вопросы, отправь ми имейл. А я пришлю тебе фотки.

– Натан?

– Лу, ну все. Надо бежать. Старик меня ранее вызывает.

– Спасибо. Спасибо, что вспомнил обо мне.

Натан капельку помолчал и сказал:

– Мне ни с кем приблизительно не хочется попотеть на пару, как с тобой, подруга.


После его звонка ми еще было не уснуть. Я лежала, смотря в темный верх и гадая, а не приснился ли мне, случайно, щебетанье с Натаном, а мозг, опьяненный грандиозностью открывающихся перспектив, буде сие все же не сон, попросту кипел. В четыре часа моя особа встала, отправила Натану по имейлу кучу вопросов и тотчас же получила ответ.


Семья нормальная. Богатые вовек не бывают нормальными (!), но эти – хорошие люди. Минимум трагедий.

У тебя довольно собственная покой с ванной. Кухню я будем разъединять с экономкой. Она вполне ничего. Чуть старше нас.

В чужие положение не лезет.

Часы работы регламентированы. Восемь – в худшем случае десять – часов в день. В качестве компенсации получишь отгул. Возможно, тебе захочется умудрить польский!


Заснула ваш покорный слуга поуже на рассвете, мне снились манхэттенские дуплексы и оживленные улицы. А когда мы проснулась, меня сделано ждал имейл.


Дорогая обращение Кларк!

Натан сказал, что вас может захватить суждение покорпеть у нас дома. Не могли бы наш брат протянуть беседа по мнению скайпу в четверг под вечер в 20:00 по Гринвичу (15:00 по стандартному восточному времени)?

Искренне ваш,

Лёра М. Гупник.


Добрых двадцать минут аз многогрешный сидела, уставившись на письмо – наглядное патент тому, что мне сие совершенно не приснилось. Потом встала, приняла душ, налила себя кружку крепкого кофий и набрала ответ. Не будет никакого вреда, разве автор соглашусь на интервью, сказала автор себе. Все равно при наличии кучи высокопрофессиональных кандидатов из Нью-Йорка сия служба ми не светит. Но попытка не пытка. И помимо всего делов прочего, ахти целительный опыт. По крайней мере, я смогу считать, что не сижу сложа руки, а двигаюсь вперед.

Прежде нежели убраться на работу, я осторожно взяла письмишко Уилла с прикроватной тумбочки. Прижалась к бумаге губами, по времени прилежно сложила и снова убрала в ящик.

Спасибо тебе , внутренне поблагодарила моя персона Уилла.


На этой неделе наша группирование психологической поддержки присутствовала в несколько урезанном составе. Наташа уехала отдыхать, так же как и Джейк. Последнее меня порадовало, но одновременно и чуть-чуть расстроило, что такое? автор категорически не могла понять. Темой нашей сегодняшней встречи было «Если бы моя особа был способным перевернуть срок вспять», оттого Уильям с Сунилом на радостях битых один из половиной часа мурлыкали и насвистывали отличаются как небо и земля вариации песни Шер.

Я слушала, как Фред жалеет, что проводил усердствовать бездна времени на работе, а Сунил сетовал на то, что не успел солидно скорешиться со своим братом («Ведь по всем статьям кажется, что их родные бессменно будут рядом, да? Но неожиданно оглянешься, а их ранее нет»), и у меня безотчётно возник вопрос: стоило ли заключая прикатить семо сегодня?

Пару крата в моей душе затеплилась надежда, что группа способна достижимо помочь. Однако по большей части ми казалось, что наши встречи – бесплодная издержки времени, эпизодически напрочь чужие люд за неимением второй компании длительное время жалуются на жизнь. Наверное, я просто не в том настроении, решила я. Не было ни сострадания, ни ощущения родства душ. Я чувствовала себя усталой и раздраженной, от сидения на неудобном пластиковом стуле опасный разболелось бедро, и я решила, что пользы для моего психического здоровья от этих встреч не больше, чем от просмотра сериала «Жители Ист-Энда» по телику. Плюс пампушка точно оказалось отвратным.

Линн, мать-одиночка, поведала нам, как поссорилась по причине туман спортивных штанов со своей старшей сестрой за два дня до ее смерти.

– Я обвинила ее в том, что она взяла мои штаны, так как она веки вечные таскала у меня вещи. А она, как обычно, заявила, что я ошибаюсь. – (Марк стиснув зубы ждал, а я думала о том, что неплохо было бы приобрести обезболивающее.) – А потом ее сбил автобус, и все было кончено. Я увидела ее сызнова уж в морге. И когда мы стала рыться в шкафу в поисках темной одежды для похорон, угадайте, что я с годами нашла?

– Штаны от спортивного костюма, – подал реплику Фред.

– Очень тяжело, от случая к случаю остаются нерешенные проблемы, – произнес Марк. – Мне кажется, дабы не травмировать собственную психику, временами полезнее воззриться на вещи шире.

– Ну да. Можно влюбиться в кого кого-то и в то же минута обматерить его, ежели некто взял твои спортивные штаны, – бесстрастно заметил Уильям.

Сегодня ми не хотелось говорить. Ведь моя персона пришла семо чрезвычайно чтобы того, с целью не сидеть в одиночестве в угнетающей тишине своей квартиры. Но если в такой мере и дальше пойдет, то я основательно могу сложение одной из тех неадекватных особ, которые так нуждаются в общении, что начинают вступать в разговор с попутчиками в поезде или по десять минут выбирают какую-нибудь ерунду в ближайшем магазинчике и еще длительнее расплачиваются за сделанную покупку. Я настолько углубилась в размышления о том, не является ли символичным то, что я вовсе только что обсуждала с Самиром из углового магазина добродетели своего бандажа, что пропустила мимо ушей плетение словес Дафны о том, как бы ей желательно подойти в тот праздник с работы на час раньше, и не сразу обнаружила, что Дафна сидит поблизости со мной, вся в слезах.

– Дафна?

– Простите, вследствие бога. Это самое «если бы» не выходит у меня из головы. Если бы пишущий эти строки не остановилась поболтать с дамой из цветочного киоска. Если бы автор не провозилась с дурацким гроссбухом и пришла бы с работы пораньше. Если бы аз многогрешный вернулась вовремя, составлять может, сумела бы его увещать не делать того, что он сделал. Быть может, я смогла бы доказать ему, что жизнь – хорошая штука.

Мака передал ми коробку с бумажными салфетками, и я осторожненько положила ее Дафне на колени.

– Дафна, а твой человек перед пытался сузить расчет с жизнью?

Она кивнула и громко высморкалась.

– Несколько раз. У него с юных парение отмечались приступы «хандры», как мы сие называли. И когда такое случалось, я старалась не оставлять его одного, поелику что-нибудь ми начинало казаться, личиной некто меня не слышит. И не имело ни получай волос никакого значения, что я говорила. Поэтому аз многогрешный неоднократно сказывалась недужный и оставалась с ним дома, с целью так например незначительно развлечь его. Понимаете? Делала его любимые сэндвичи. Сидела неподалёку с ним на диване. Конечно, синь порох такого особенного. Но я пыталась показать ему, что я с ним. Наверное, то-то и есть поэтому я, в отличие от других девушек, так и не получила повышения на работе. Видите ли, мне постоянно приходилось отпрашиваться.

– Депрессия – до чрезвычайности брюхатая вещь. И не только для того, кто ею страдает.

– А он принимал лекарства?

– Ох нет. Депрессия у него была… другой породы природы. Биохимия… здесь ни при чем.

– А ты уверена? Я хочу сказать, что депрессия не всегда поддается диагностике.

Минуту-другую Дафна сидела, задумчиво уставившись в пол, а затем нелюбезно вскинула голову:

– Он был гомосексуалистом. – Дафна, несколько раскрасневшаяся, смотрела на нас в упор, кажется предостерегая от лишних комментариев. Она произнесла сие название удобоваримо и по слогам. – Я никому об этом не рассказывала. Но он воистину был гомосексуалистом. Отсюда и его депрессия. Но он был таким хорошим человеком и не хотел вызывать ми боль. Поэтому симпатия и не пытался… предпринимать близкие положение на стороне. Наверное, боялся, что я буду его стыдиться.

– Дафна, а с чего твоя милость взяла, что он был геем?

– Нашла кое-какие вещи. Однажды, при случае искала его галстук. Эти самые журналы. Где мужчины занимаются любовью с мужчинами. В нижнем ящике. Вряд ли подходящий юноша стал бы сохранять подобные журналы.

Фред хоть сколько-нибудь напрягся.

– Конечно нет, – сказал он.

– Я никогда не упоминала об этих журналах, – продолжила Дафна. – Просто засунула их назад туда, где они лежали. С тех пор совершенно одновременно встало на место. Он никогда не был отдельно охоч до секса. Но я считала, что мне повезло. Понимаете? Потому что-нибудь мы как и не охотница до этого дела. Наверное, виноваты монахини. После их нравоучений всего-навсего при одной мысли о сексе твоя милость за единый вздох чувствовала себя грязной. Поэтому, выйдя замуж за славного человека, какой не пытался чуточку сколько затащить меня в постель, я решила, будто бы мы счастливейшая юница на свете. Конечно, я не отказалась бы заполучить ребятишками… Это было бы чудесно. Но… – вздохнула Дафна, – мы никогда наиболее не говорили о таких вещах. В наши отрезок времени сие было где-то не принято. А сейчас… ваш покорнейший слуга жалею, что мы сего не сделали. Оглядываясь назад, я думаю: какая напрасная расходы времени.

– Так ты считаешь, если бы вам позднее поговорили по душам, то что-нибудь изменилось бы?

– Ну, теперь нимало оставшиеся времена, вы нет? Сейчас обычно состоять гомосексуалистом. Мой знакомый из химчистки гомосексуалист, и он таковой желанный человек. Да, мне конечно было бы отчаянно проститься с мужем, но если возлюбленный страдал через того, что чувствовал себя загнанным в угол, тогда… я бы отпустила его. Непременно. Я никогда не хотела пусто вгонять в угол. Мне просто хотелось, с намерением дьявол стал несколько счастливее.

Лицо Дафны сморщилось, и я поспешила ее обнять. Волосы у нее пахли лаком и тушеной бараниной.

– Ну будет, достаточно тебе, старушка. – Фред неспособно потрепал Дафну по плечу. – Уверен, он знал, что ты всякий раз желала ему только лишь добра.

– Фред, ты действительно где-то думаешь? – Голос Дафны дрожал.

Фред победоносно кивнул:

– Да. И ты совсем права. Тогда совершенно было иначе. Тебе не в чем себя винить.

– Дафна, это очень дерзновенно с твоей стороны распределиться с нами своей историей. Спасибо, – чутко улыбнулся Марк. – И я неложно восхищаюсь твоей способностью позаимствовать себя в руки и двигаться дальше. Иногда, так чтобы без затей почувствовать на собственной шкуре первоочередной день, нужно пустить в дело нечеловеческие усилия.

Когда ваш покорный слуга опустила глаза, то обнаружила, что Дафна взяла меня за руку. Ее пухлые щипанцы переплелись с моими. Я ответила ей нежным пожатием. И, даже не успев внятно подумать, я начала говорить:

– Я тоже сделала что-то такое, что хотела бы изменить. – (И все тотчас же подняли на меня глаза.) – Я познакомилась с дочерью Уилла. Она возникла что из ниоткуда, и я решила, что это поможет ми заключить мир с его смертью, но в результате моя особа чувствую себя так, будто…

Все дружно уставились на меня. Фред ес удивленное лицо.

– Что?!

– А кто такого склада Уилл? – спросил Фред.

– Ты вроде говорила, что его зовут Билл.

И я ажно чуточку обмякла на своем жестком стуле.

– Уилл и есть Билл. Просто поначалу ми не хотелось проговаривать его отчество вслух.

По залу пробежал негромкий ропот.

Дафна похлопала меня по руке:

– Не волнуйся, дорогая. Это ведь прямо имя. В предыдущей группе у нас была женщина, которая заключая весь придумала. Она говорила, будто бы ее клоп умер от лейкемии. А оказалось, что у нее на дому пусть даже монета рыбки никогда в жизни не было.

– Все нормально, Луиза. Ты можешь с нами об этом поговорить.

Мартуся наградил меня своим особым выразительным взглядом. Я ответила ему сдержанной улыбкой, дав понять, что его посыл принят. И что Уилл не был дивный рыбкой. Какого черта!  – подумала я. Моя жизнь запутана не больше, чем у других.

И тогда моя персона им всегда рассказала. Рассказала о появлении Лили и о том, что я рассчитывала откопать с ней соединение и способствовать воссоединению семьи, которое бы всех осчастливило, и как меня расстроила собственная наивность.

– У меня такое чувство, якобы мы подвела Уилла. Всех подвела. В очередной раз, – призналась я. – А теперь Лили ушла, и я не устаю предлагать себя, что можно было бы свершить по-другому, но, в сущности, легко боюсь поглядеть правде в глаза. Ведь у меня не хватило ни силы духа, ни смелости возьми хоть по сию пору под контроль и как-то исправить.

– Но твои вещи! Они ведь украли твои драгоценности! – Дафна накрыла мою руку своей мягкой влажной ладошкой. – Ты имела полное законодательство рассердиться.

– То, что у нее не было отца, еще не дает ей компетенция направлять себя как последняя сучка, – сказал Сунил.

– Ну, вообще-то, с твоей стороны было ранее ахти ласково ввести в строй ее пожить. Я бы не рискнула, – заметила Дафна.

– Луиза, а как, по-твоему, поступил бы на твоем месте ее отец? – Мартуся налил себя очередную чашку кофе, и я беспричинно пожалела, что у нас блистает своим отсутствием ни плошки покрепче.

– Не знаю, – ответила я. – Но у него был вклад захватывать всегда под свой контроль. И это к довершению чего ась? спирт не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он бы есть образ раскрутить ее завязать валять дурака. Так или иначе, он сумел бы родить ее в чувство.

– А ты, часом, не идеализируешь его? – засомневался Фред. – На восьмой неделе занятий автор совершенно занимаемся идеализацией. Ведь ваш покорный слуга в свой черед делаю из Джилли чуть ли не святую. Правда, Марк? И я забыл, что в душе симпатия бесконечно плечик домашние чулки гольф на кронштейн для занавески, чем доводила меня до бешенства.

– Возможно, родимый твоей Лили не смог бы ей вничью помочь. Откуда тебе знать. Возможно, они вообще не переносили бы дружок друга.

– Судя по всему, у этой юной госпожа весть мудреный характер, – произнес Марк. – И мне кажется, ты дала ей столько шансов, как долго смогла. Но, Луиза… время ото времени складываться в будущем означает в том числе и то, что мы должны себя некогда защищать. И быть может, бессознательно твоя милость сие поняла. Если Лили вносит в твою проживание каша и негатив, то в данный момент ты, возможно, приняла только лишь верное решение.

– О да. – Все члены нашей группы ладно закивали. – Не казни себя. Ты ведь предприимчивый человек.

Они были такими милыми и так хорошо ми улыбались, открыто желая меня подбодрить.

И я им почти что поверила.


Во вторник ваш покорный слуга предупредила Веру, что отлучусь на десять минут, малопонятно намекнув на женские проблемы, и она кивнула, ровно желая подать ми понять, что женская жизнь – это одни сплошные проблемы, и пробормотала, что после неуклонно расскажет ми о своих фибромах. И вот, прихватив с собой ноутбук, я поспешила в женский туалет – единственное место, где Ричард не мог меня достать. Набросила через униформы блузку, положила субноутбук недалече раковин и подключилась к бесплатному в течение тридцати минут аэропортовскому Интернету, присевши напрямик вразрез экрана. Звонок скайпа мистера Гупника раздался ровным счетом в пять часов, эпизодически аз многогрешный кое-как успела красть с головы кудреватый накладка ирландской танцовщицы.

И хотя ваш покорнейший слуга видела всего только пиксельное картина лица Леонарда Гупника, я могла бесстрашно сказать, что он богат. Великолепно постриженные растительность цвета перца с солью. Даже на моем маленьком экране мистер Гупник выглядел ахти властным, и говорил он, не тратя лишних слов. Ну а кроме всего, у него за спиной на стене висели в золоченых рамах картины старых мастеров.

Он не стал предлагать о моих школьных оценках, квалификации или резюме и почему автор стою на фоне сушилки для рук. Он проглядел какие-то бумаги, а затем поинтересовался, в каких аз многогрешный отношениях с Трейнорами.

– В хороших! Не сомневаюсь, они дадут ми рекомендации. В любом случае мы с ними скоро увижусь. Мы отлично ладим, вопреки на прискорбные обстоятельства…

– Окончания вашей службы у них. – У него был приземистый гик уверенного в себе человека. – Да, Натан рассказал ми о той ситуации. Оказаться впутанной в такую историю – безделушка не слишком приятная.

– Да, вы правы, – замявшись, ответила я. – Но я горжусь, что была фрагментарно жизни Уилла.

Он явно взял себя на заметку мои слова.

– А чем вам занимались в дальнейшем того?

– Хм, немного путешествовала, в основном по Европе, что оказалось… познавательно. Путешествовать спокон века хорошо. И открывает под тобой перспективы. Очевидно. – Я попыталась улыбнуться. – А сейчас автор этих строк работаю в аэропорту, но реально сие не то… – Не успела пишущий эти строки подвести черту фразу, как дверь отворилась и в туалет вошла отроковица с чемоданом на колесиках. Я передвинула ноутбук, уповая на то, что мистер Гупник не слышал, как дама прошла в кабинку. – Словом, это не то, чем бы моя персона хотела брать уроки на долгосрочной основе.

Умоляю, не надо приблизительно неистово п да сать!  – в уме обратилась пишущий эти строки к женщине.

Мистер Гупник задал ми серия вопросов о моих текущих обязанностях и размере зарплаты. Я изо всех сил старалась не замечать звука спускаемой воды и смотрела неуклонно накануне собой, без остатка игнорируя вышедшую из кабинки даму.

– А что вам хотите… – начал мистер Гупник, но дама тем временем протиснулась мимо меня к сушилке для рук, которая ужасающе загудела из первых рук над ухом. Мистер Гупник нахмурился.

– Мистер Гупник, пожалуйста, подождите секундочку. – Накрыв большим пальцем то, что, по моим представлениям, было микрофоном, я крикнула даме: – Им нельзя пользоваться! Он… сломан.

Она повернулась ко мне, стряхивая воду с идеально наманикюренных рук, а затем заново включила сушилку.

– А вот и нет. Где тогда табличка «Не работает»?

– Перегорел. Внезапно. Это очень-очень опасно.

Она подозрительно покосилась на меня, затем – на сушилку для рук и вышла, таща за собой чемодан. Я подперла дверка стулом, воеже в туалет не входили посторонние, и снова села под экраном ноутбука.

– Извините. Просто работоспособный момент, и это немножко…

Он снова углубился в изучение бумаг:

– Натан говорил, что с вами давеча произошел злополучный случай.

Я нервно сглотнула:

– Да. Но сейчас ми куда лучше. Я уже без малого здорова. Все отлично, за исключением ужели который легкой хромоты.

– Что ж, такое иногда и с лучшими из нас, – заметил дьявол с тонкой улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

Кто-то пытался уложиться в туалет, и я опять-таки передвинулась, навалившись на дверь по всем статьям телом.

– Итак, что же было для вас самым тяжелым? – поинтересовался мистер Гупник.

– Простите?

– В работе на Уилла Трейнора. Похоже, это было испытанием не для слабонервных.

Я замялась. В комнате случайно следственно ужас тихо.

– Отпустить его, – перед разлукой ответила ваш покорнейший слуга и почувствовала, что у меня на глаза навернулись слезы.

Лёра Гупник, находящийся за несколько тысяч миль отсюда, наградил меня испытующим взглядом. Я с трудом поборола горячка отереть глаза.

– Мой секретарь свяжется с вами, обращение Кларк. Спасибо за то, что уделили ми время.

Потом симпатия кой-как достопримечательно кивнул, его лицо застыло, и картинка исчезла, а я туповато таращилась на темный экран, с горечью осознавая, что в очередной однажды провалилась.


Возвращаясь в тот раут домой, я решила не думать об интервью. Вместо этого я, как мантру, повторяла сотрясение воздуха Марка. Затем ваш покорнейший слуга в глубине души составила меню прегрешений Лили: незваные гости, кража, наркотики, гулянки до утра, мои вещи, взятые без спросу, и посмотрела на все сие чрез призму того, о чем пишущий сии строки говорили на собраниях нашей группы. Лили несла поэтический беспорядок и разрушение, она только брала и ничего не давала взамен. И я ни капельки не обязана перечить за нее лишь только потому, что она уже ничуть юная и связана с Уиллом кровными узами.

И мне вмиг полегчало. Реально полегчало. И я вспомнила, что Марк денно и нощно говорил: улица из царства скорби вовек не бывает прямой. Будут хорошие дни, будут плохие дни. Сегодня не мудрствуя лукаво был безрадостный день, выгиб праздник самой дороги, каковой приходится проследовать и постараться не заблудиться.

Я вошла в квартиру, бросила сумку и внезапно почувствовала себя способной извлекать приятность от маленьких радостей жизни. Ладно, сделаю небольшую передышку, а потом свяжусь с Лили и позабочусь о том, ради привести в порядок ее визиты. А сейчас потребно сосредоточиться на поиске новой работы. Пора и о себе подумать. Пора исцелиться. Но на этом пункте ми пришлось остановиться, поскольку я, к своему беспокойству, поняла, что начинаю раздумывать ничуть как Таня Хотон-Миллер.

Я бросила представление в сторону пожарной лестницы. Первым шажком на пути к исцелению хорош взвиться на эту дурацкую крышу. Я залезу тама без посторонней помощи, и никаких приступов паники, посижу вслед за тем полчаса, подышу свежим воздухом и навсегда покончу со страхами, связанными с этой более или менее мои дома.

Я сняла свою униформу, надела бермуды и – для уверенности – изящный кашемировый свитер Уилла, угодно ласкающий кожу; я взяла настоящий лапша из дома Уилла впоследствии его смерти. Я прошла по коридору и распахнула окно. Всего двуха коротких пролета железной лестницы – и я там.

– Ничего не случится, – громогласно произнесла я, сделав мудрый вдох.

Когда моя особа оказалась на лестнице, шлепанцы снег сверху голову сделались до странного ватными, но я решительно сказала себе, что это ми всего только кажется; прямо-таки отголоски прежнего волнения. Если ваш покорный слуга в тот же миг преодолею себя, то преодолею и все остальное. И я услышала глас Уилла.

Давай, Кларк. Шаг за шагом .

Крепко ухватившись обеими руками за перила, я начала расти на крышу. Вниз ваш покорнейший слуга не смотрела. И не позволяла себя не далеким с который мысли о том, на какой высоте нахожусь, хоть водевильный ветерок нашептывал мне, что в прошлый разок моя спекуляция закончилась плохо и что ляжка до сих пор болит. А потом ваш покорнейший слуга вспомнила о Сэме, и вспыхнувшая камни вопиют зараз придала ми сил. Мне не в чем себя винить. И нет причин переживать. Я не должна составлять жертвой, человеком, с которым от века до века несколько происходит.

И вот так, уговаривая себя, я на дрожащих ногах преодолела другой пролетка лестницы. Затем, испугавшись, что ноги в скором времени ми откажут, я неуклюже перевалилась помощью низкую стенку и приземлилась на четвереньки. Я была липкой от пота и чувствовала противную слабость. Поэтому где-то и осталась торчать на четвереньках с закрытыми глазами, пытаясь смекнуть оный факт, что я на крыше. Я справилась. А теперь попросту посижу немножко, дабы придвинуться в норму. Я контролирую ситуацию. Я хозяйка своей судьбы.

И вот мы не торопясь села на пятки, для надежности упершись рукой в стену, и вдохнула полной грудью ночной воздух. Мне понравилось. Ничего подо мной не качалось. Я была в безопасности. Я сделала это! А затем аз многогрешный открыла глаза – и у меня перехватило дыхание.

На крыше царило бунт красок. В горшках с некогда загубленными мной растениями распустились алые и пурпурные цветы, фонтаном ярких брызг переливающиеся вследствие края. Два новых горшок были окутаны облаком крошечных голубых лепестков, а рядом со скамьей стоял пряничный ночной горшок с японским кленом, его листья сколько-нибудь трепетали на ветру.

В солнечном углу у южной стены, возле с баком для воды, в специальных ящиках для рассады крошечные помидорчики черри свешивали красные головки с длинных стеблей, а внизу, на подложке из кудрявых зеленых листьев, лежали ягодицы другого сорта. Я медленно пошла вперед, вдыхая амбре жасмина, но остановилась и тяжело опустилась на железную скамью, почувствовав под собой старую подушку из моей гостиной.

Не веря своим глазам, я смотрела на оазис спокойствия и красоты, каким-то непостижимым образом пробудившийся на моей унылой крыше. Вспомнила, как Лили, отломав засохшую ветку в горшке, на полном серьезе заявила, что так гробануть растения – сегодняшнее проступок с моей стороны, а еще как она за единый вздох определила качество роз в саду госпожа Трейнор: «Дэвид Остин». Потом пишущий эти строки вспомнила комья грязи непонятного происхождения в своем коридоре.

И в отчаянии закрыла физиомордия руками.

Глава 17

Я отправила Лили двойка сообщения. В первом пишущий эти строки благодарила ее за то, что она преобразила мою крышу.


Красота неземная. Жаль, что ты ми нуль не сказала.


На следующий число автор этих строк написала ей, что сожалею о возникших средь нами сложностях и готова расплатиться на все ее вопросы об Уилле, даже если ей захочется о нем поговорить. Я добавила, что, по-моему, ей не мешало бы наведать мистера Трейнора и поздравить его с рождением ребенка, так как очень с гонором не терять рычаги со своей семьей.

Она не ответила, чему мы не слишком удивилась.

В следующие банан дня я, к своему изумлению, поняла, что меня беспрестанно подмывает взвиться на крышу. В порыве раскаяния моя персона полила растения, пытаясь перешибить наитие вины. Я бродила по садику, представляя, как Лили, ноне моя особа была на работе, втаскивала по пожарной лестнице мешки с компостом и керамические горшки. Но всякий раз, вспоминая о нашем совместном житье, я снова возвращалась на круги своя. Ну что ваш покорный слуга могла сделать? Лили, с ее непредсказуемостью и неуправляемостью, была для меня как стихийное бедствие. И я не могла заградить Трейноров утаить ей не кто иной оный прием, которого возлюбленная от них ждала. Я не могла выработать ее немножечко счастливее. А единственного человека, каковой был станется сие сделать, не было в живых.


Неподалеку от моего на дому стоял припаркованный мотоцикл. Я закрыла машину и, как всегда окончательно разбитая позже дежурный смены, захромала при помощи отвали урвать себя молока. На улице моросило, и я понизу наклонила голову, спрятав личико от дождя, а когда подняла к концу тараньки и увидела у своего подъезда знакомую униформу, у меня вероломно екнуло сердце.

Подойдя к своему подъезду, я стала рыться в сумочке в поисках ключей. Ну почему, вследствие чего грабки от волнения всегда превращаются в сардельки?

– Луиза…

Шлюзы постоянно отказывались заявлять свое присутствие. Я еще однова порылась в сумке, напропалую ругаясь и роняя расческу, обрывки бумажного платка, мелочь, полученную на сдачу. Похлопала себя по карманам в попытке ввести местонахождение ключей.

– Луиза…

А затем сосущее наитие под ложечкой напомнило мне, где я их оставила: в кармане джинсов, которые сняла, переодеваясь на работу. Здорово!

– Ты что, не по-детски решила меня игнорировать? Значит, вот так, да?

Я тяжело вздохнула и повернулась к нему, чуть-чуть расправив плечи.

– Сэм…

Он тоже выглядел усталым, на подбородке небритая щетина. Должно быть, приехал потом дежурства. Хотя мне-то какое дело? И я постаралась на него не смотреть.

– Мы можем поговорить?

– Нам не о чем с тобой говорить.

– Так уж и не о чем?

– Мне все ясно. О’кей? И я по отношению ко всему не понимаю, дьяволом твоя милость здесь.

– Я здесь, так как только что-то закончил дежурство, высадил Донну и решил, что неплохо было бы с тобой повидаться и выяснить, что, демон возьми, происходит! Потому что я, бес возьми, теряюсь в догадках!

– Правда?

– Да, правда.

Мы обменялись сердитыми взглядами. И где были мои глаза? Как я могла не замечать, кой дьявол несносный? Какой противный? И как так вышло, что меня ослепила тяга к мужчине, насупротив которого точь в точь восстает по сию пору мое естество? Я предприняла очередную безнадежную попытку поймать ключи и с трудом подавила воля путем дать киселя дверь.

– Итак… может, за всем тем объяснишь, в чем дело? Луиза, я устал, и мне теперь кусок в горло не лезет представлять во всякие игры.

– Это тебе-то кусок в горло не идет исполнять во всякие игры?! – рассмеялась пишущий эти строки горьким смехом.

Он закусил губу:

– Ну ладно. Последний вопрос. Последний вопрос, и я ухожу. Я только хочу знать, с каких щей твоя милость не отвечаешь на мои звонки.

Я не верила своим ушам.

– Да потому, что я, составлять может, и такая, и сякая, но во всяком случае не полная идиотка. Хотя и вела себя по-идиотски. Ведь моя персона видела сигналы опасности, но предпочла не обращать внимания. Но, вообще-то, я не отвечала на твои звонки, благодаря тому что почто твоя милость овощ моржовый. Понятно?

Наклонившись, дай тебе взмести лежавшие на земле вещи, я вдруг почувствовала, как все останки точно футляр огнем, можно подумать муж внутренне присущий терморегулятор нахраписто вышел из строя. Я выпрямилась и застегнула сумку.

– О, ты у нас вновь оный фрукт! Хорош гусь, нет надобности сказать. И если бы не унизительность всей этой ситуации, ты наверняка произвел бы на меня впечатление. Посмотрите на Сэма, хорошего папочку. Он такой заботливый, экий чуткий. А что на самом деле? Ты так торопишься перетрахать половину Лондона, что даже встарь приостановиться и оглянуться. Тебе невдомек, что твой вар чувствует себя несчастным!

– Мой сын?

– Да! Потому что он, видишь ли, нам обо всем рассказывает! Я имею в виду, нам нельзя спорить с посторонними, что происходит на наших занятиях. А ведь Джейк пока что мальчик и в силу сего не станет разбиваться с тобой своими переживаниями. Джейк страдает не только по поводу смерти матери, но в том числе и потому, что ты, пытаясь притупить свое горе, трахаешь все, что шевелится!

Я уже перешла на крик, давясь словами и размахивая руками. Самир из углового магазина подошел к витрине и удивленно уставился на меня. И я одновременно поняла, что прохожие в полном смысле слова могут решить, так сказать меня насильно увозят в психушку. Правда, немедленно ми было не до того. Ведь остальной потенциал выложить ему правду в глаза у меня мертвяк не будет.

– И да-да, я тоже была до того глупа, в надежде попасться на твою удочку и стать одной из твоих бесконечных баб! Вот почему моя особа где-то злюсь на себя. И смело заявляю тебе от своего имени, что ты до сей времени оный шишка моржовый! Вот почему автор этих строк сильнее не желаю с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни потом!

Сэм растерянно почесал в затылке:

– Мы что, всерьёз говорим о Джейке?

– Конечно моя особа говорю о Джейке. А разве у тебя кушать уже сыновья?

– Джейк не мой сын. – (Я удивленно вытаращилась на Сэма.) – Джейк – сын моей сестры. Покойной сестры, – уточнил он. – Джейк – мой племянник.

У меня ушло серия секунд на то, в надежде дать себя отчет существо сказанного. Сэм пристально смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, можно представить пытаясь понять, в чем здесь засада.

– Но… Но ты же забираешь его затем занятий. И он живет у тебя.

– Я забираю его только лишь по понедельникам, благодаря этому аюшки? его папаня работает посменно. И да, Джейк по временам остается у меня. Но он со мной не живет.

– Так… Джейк не твой сын?

– У меня не насчет частностей кто в отсутствии детей. По крайней мере, как пишущий эти строки знаю. Хотя все каста хроника с Лили невольно заставляет задуматься.

Я вспомнила, как он обнимал Джейка, и мысленно включила их злословие на обратную перемотку.

– Но… я же видела вам вместе… затем собраний нашей группы. А когда пишущий сии строки с тобой разговорились, он сделал старшие глаза, словно…

Сэм опустил голову.

– Боже мой! – Я прижала руку ко рту. – Значит, те женщины…

– Они не мои.

Мы так и остались простаивать промеж тротуара. Самир, в компании одного из своих кузенов, в настоящее время наблюдал за нами с порога своего магазина. Публика, стоявшая на автобусной остановке неподалеку, равным образом с неподдельным интересом следила за нашей разборкой. Сэм кивнул на входную дверь:

– Может, нам стоит заглянуть внутрь?

– Да. Да. Ой нет! Я не могу, – пролепетала я. – Похоже, я оставила ключи в квартире.

– А запасные ключи?

– Там же.

Сэм обреченно провел рукой по лицу и посмотрел на часы. Он выглядел чертовски усталым, выжатым как лимон. Я шагнула в сторону парадного:

– Послушай, пошел ко дворам и отдохни. Мы… завтрашний день поговорим. Прости.

Тем временем моросит ранее лил как из ведра, обрушивая на нас стену воды, заглушая гомон транспорта, стекая стремительным обильно по сточным канавам и мостовой. Самир с братом торопко нырнули противоположно в магазин.

Сэм вздохнул. Посмотрел на разверзшиеся небеса, позже на меня:

– Ладно, погоди.


Вооружившись одолженной у Самира отверткой, Сэм проследовал за мной к пожарной лестнице. Я с трудом карабкалась по мокрым ступенькам. Сэму пришлось двукратно охранять меня позади рукой, и от его прикосновений меня паче чаяния бросило в жар. Когда автор напоследках добрались до моего этажа, он загнал отвертку под раму окна в коридоре и принялся черепашьим ходом ее отжимать. И она, знаменитость богу, совсем нечего делать поддалась.

– Вот так-то. – Он поднял раму одной рукой, предлагая ми пропихнуться внутрь. Затем уничтожающе посмотрел на окно. – Уж больно легко для одинокой девушки, живущей в этом районе.

– Но ты вовсе не похож на одинокую девушку, живущую в этом районе.

– Я серьезно.

– Сэм, у меня до сей времени нормально.

– Ты не видела того, что видел я. Тебе подобает фигурировать осторожнее.

Я хотела улыбнуться, но от усталости у меня задрожали коленки, а руки заскользили по железным перилам. А когда автор этих строк протискивалась мимо него, то слегка оступилась.

– Ты в порядке?

Я кивнула. Он взял мою руку и, крошечку приподняв меня, помог забраться внутрь. Я плюхнулась на ковер под окном и попыталась отдышаться. На меня нечаянно накатила смертельная усталость, все же ваш покорнейший слуга разумно не спала сколько-нибудь ночей подряд, а придававшие ми силы гневность и адреналин неизвестно куда испарились.

Сэм влез позже за мной, закрыл за собой окошко и, окинув критическим взглядом взломанный замок, загнул под углом ухналь в раме, в надежде избавить меня от непрошеных гостей. Затем, опасно ступая, подошел ко мне и протянул руку.

– Ну давай поднимайся, – сказал он. – Если будешь где-то сидеть, то вообще в жизни не не встанешь.

Я пристально посмотрела на Сэма. Его мокрые кудряшки прилипли к голове, ровдуга несколько блестела в полумраке. Когда дьявол помогал ми подняться, я слегка вздрогнула.

– Бедро?

Я кивнула.

Он вздохнул:

– Мне бы адски хотелось, ради твоя милость поговорила со мной.

Его глаза покраснели от усталости. На внутренней стороне левой шуршалки красовались двум длинные царапины. Интересно, что с ним случилось прошлой ночью? Сэм исчез на кухне, и я услышала гвалт льющейся воды. Он вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– На самом деле не следовало выбрасывать их тебе, но они снимут боль.

Я с благодарностью взяла таблетки, и Сэм наблюдал за тем, как я глотаю их.

– Ты всегда следуешь правилам?

– Когда считаю их разумными. – Сэм забрал у меня стакан. – Ну что, Бог помог Кларк, мир? – Я молча кивнула, и он облегченно вздохнул. – Отлично. Позвоню тебе завтра.

И тогда я, поддавшись внезапному порыву, взяла Сэма за руку. Он ответил ми легким пожатием.

– Не уходи. Уже поздно, – сказала аз многогрешный и, поймав его немигающий взгляд, добавила: – И ездить на мотоцикле под дождем весть опасно.

Я забрала у него отвертку, швырнула ее на пол, и она, понизив голос звякнув, упала на ковер. Сэм задумчиво почесал в затылке:

– Не уверен, что сегодня ваш покорнейший слуга на что-то гожусь.

– Тогда горделиво обещаю не использовать тебя для сексуальных утех. По крайней мере, на этот раз.

Он ответил ми неторопливой, незначительно печальной улыбкой, и я снег получай голову почувствовала, как у меня отлегло от сердца, словно бы автор сбросила с плеч тяжкое бремя, о котором аж и не подозревала.

Никогда не знаешь, что может случиться, от случая к случаю упадешь с большой высоты .

Сэм переступил после отвертку, и я в полном молчании повела его в спальню.


Я лежала в темноте, закинув ногу на спящего рядышком мужчину, наслаждалась приятной тяжестью его обрезки и смотрела на его лицо.

– Остановка сердца со смертельным исходом, дорожно-транспортное быль с мотоциклом, подросток-самоубийца, колото-резаные ранения в результате бандитской разборки в районе Пибоди-Истейт. Некоторые дежурства просто…

– Тсс… Спи давай.

Он с трудом стянул с себя униформу, оставшись в футболке и трусах. Затем поцеловал меня, безропотно закрыл глазищи и моментально провалился в сон, кажется упал в черную пропасть. А я лежала и думала, стоит ли состряпать ему отобедать или хотя бы припрятать квартиру, чтобы, проснувшись, он сразу понял, что у меня всегда под контролем. Но вместо сего ваш покорный слуга разделась до нижнего белья и скользнула к нему в постель. Сейчас ми желательно только что одного: являться поблизости с ним, прижиматься голой грудью к его футболке, чувствовать, как его респирация смешивается с моим. Я прислушивалась к его посапыванию, удивляясь его пар заключаться абсолютно неподвижно. Я внимательно изучила форму его носа, колорит щетины, оттенявшей подбородок, извилина темных ресниц. А потом прокрутила в голове до сей времени наши прежние разговоры, но уже в новом свете. Оказывается, он одинокий мужчина, да к тому же любитель дядя, и мне желательно гагарить над идиотизмом ситуации и собственной глупостью.

Я дважды несильно коснулась лица Сэма, вдохнула букет его кожи: первобытный, заводящий букет мужского пота и чуть-чуть химический – антибактериального мыла, и почувствовала, как его ручка рефлекторно сжала мою талию. Затем моя персона повернулась на спину и стала вглядываться на огни уличных фонарей, негаданность ощутив, наверное, впервой за все сие время, что я более не чужая в этом городе. И наконец автор этих строк стала бог знает куда уплывать, незаметно погружаясь в сон.


Он смотрит на меня барином открытыми глазами. Похоже, не сразу понимает, где он.

– Привет.

Момент пробуждения. Особое дремотное состояние, которое тебя содержит ранним утром. Он в моей постели. Его нога рядом с моей .

На моем лице медленным темпом расплывается улыбка.

– И тебе привет.

– А который час?

Я пытаюсь подметить цифры на электронном будильнике:

– Без четверти пять.

Время установлено, и мир не слишком добром принимает разумные очертания. За окном натриевый сияние пронизывает тьму. Громыхают по мостовой зеленый огонек и ночные автобусы. Но здесь, наверху, глотать только лишь некто и я в ночи, и тепло постели, и звук его дыхания.

– Представляешь, я даже не помню, как здесь очутился. – Он озирается по сторонам, его лицо белеет в уличном свете, брови нахмурены.

Я наблюдаю, как постепенно оживают реминисценция о вчерашнем дне, как появляется беззвучное мысленное о да !

Он поворачивает голову. Его губы попросту в паре дюймов от моего рта. Его дыхание теплое и сладкое.

– Как же автор по тебе скучал, Луизка Кларк!

Мне хочется сказать ему. Мне хочется сказать ему, я не знаю, что именно в тот же миг чувствую. Я хочу его, но меня пугает то, что я хочу его. Я не желаю, в надежде мое удача тотально зависело от другого человека, не желаю поделаться игрушкой в руках судьбы. Сейчас эмоции бьют от край, я испытываю и грусть, и эйфорию, и экстаз, и где-то в глубине души ми свербит бросать от него, пробегать со всех ног.

Он не сводит с меня глаз, мое лицо для него как открытая книга.

– Немедленно выбрось всё-таки мысли из головы. – Он притягивает меня к себе, и я послушливо расслабляюсь. Этот парень весь круг дата видит, где проходит рамки в лоне жизнью и смертью. Он понимает. – Ты слишком бездна думаешь.

Его рука скользит по моей щеке. Я поворачиваюсь фасом к нему и прижимаюсь губами к его ладони.

– Просто жить, и все? – шепчу я.

Он кивает, а затем осыпает меня долгими, медленными, сладостными поцелуями, заставляя мое останки прогибаться дугой, и я тону в море желания, вожделения и ненасытной жажды.

Его голос как следует негромкий рокот у меня в ушах. Он произносит мое имя. Произносит так, словно бы оно ласкает ему слух.


Следующие три дня отложились у меня в памяти обрывочными воспоминаниями об украденных ночах и коротких свиданиях. Я пропустила групповые учеба на тему идеализации, вследствие этого аюшки? Сэм объявился у меня, рано или поздно моя персона сейчас собиралась уходить, и в результате до сей времени закончилось смешением рук и ног, продолжавшимся до тех пор, сей поры не зазвонил муж кашеварный таймер, сигнализируя Сэму, что надо разряжаться и сломя голову нестись присваивать Джейка. Дважды Сэм поджидал меня потом окончания смены в баре, и его цедильня на моей шее и его взрослые шуршалки на моих бедрах заставляли меня кабы не полностью разучиваться об унизительной работе в «Шемроке и кловере», то хотя бы открещиваться от нее, впрочем, как и от моих промахов за вечер.

Я как могла сопротивлялась Сэму, но у меня шиш не вышло. Я перестала спать, сделалась рассеянной и витала в облаках. Я заработала цистит, но мне было наплевать. На работе автор этих строк дословно порхала, флиртовала с посетителями и жизнерадостно улыбалась в ответ на замечания Ричарда. Похоже, мое счастье было для нашего менеджера как серпом по яйцам. Что было видимое дело по его закушенной щеке и по постоянным мелким придиркам. На что ми равно как было наплевать.

Я пела в дýше и лежала без сна, предаваясь мечтам. Я снова влезла в старую одежду: яркие кардиганы и атласные тапочки. Я словно погрузилась в пену счастья, при этом отдавая себя отчет, что пузырьки безвременно или поздно лопаются.

– Я сказал Джейку, – сообщил ми Сэм.

У него был получасовой перерыв, и он остановился подкрепиться рядышком мой дома, ради находить меня до ухода на работу в ночную смену.

– Сказал – что?

Сэм, которого привел в ужас моего холостяцкий строй питания, приготовил сэндвичи с моцареллой, помидорами черри и базиликом со своего огорода, и помидоры взрывались во рту всеми оттенками вкуса.

– Что ты решила, лже- моя персона его отец. Он давно беспричинно не смеялся.

– Но, надеюсь, ты не поделился с ним информацией о том, что его батюшка плачет за секса, да?

– Когда-то аз многогрешный знала мужика, каковой как и приближенно делал, – подала глас с заднего сиденья Донна. – Причем спирт в сущности всхлипывал. Мне даже выходит неловко. Я, грешным делом, решила, что сломала ему пенис. – (Я удивленно уставилась на нее.) – Такое равным образом бывает. Честное слово! В нашей практике была сладкая парочка подобных случаев. Ведь так?

– Истинная правда. Ты не поверишь, каких всего только посткоитусных травм ты да я не насмотрелись. – Сэм кивнул на сэндвич в моей застывшей в воздухе руке. – Я тебе неотменно расскажу, когда-когда прожуешь.

– Посткоитусные травмы. Здорово! Мало нам других поводов для беспокойства!

Сэм откусил обрубок сэндвича и сказал:

– Положись на меня. Я тебя предупрежу.

– Раз уж зашел этакий разговор, старина, – основные положения Донна, предложив нам бутылочку флюиды из своих запасов, – учти, я точно не поеду к тебе на вызов.

Мне нравилось работать у них в «скорой». Сэм с Донной выбрали сколько-нибудь скоромный деловитый род общения, присущий людям, навидавшимся всяких ужасов и относившимся к этому соответственным образом. Их черный юморок меня забавлял, и рядом с ними ми было на редкость уютно, затем что на фоне их рассказов моя дни со всеми ее завихрениями и странностями казалась привет нормальной. Вот что автор этих строк узнала за время наших коротких совместных ланчей:


– Пожилые люди, сильный пол и женщины, в матери годится семидесяти заурядно не жалуются ни на свое состояние, ни на оказанную им помощь.

– Эти самые пожилые сильный пол и женщины ввек извиняются за «доставленное беспокойство».

– Выражение «пациент ОО» не относится к научной терминологии и означает: «Пациент обоссался и отрубился».

– Беременные прекрасный пол очень раз в год по обещанию рожают в карете «скорой помощи». (Что меня крайне разочаровало.)

– Теперь миздрюшка не говорит «водитель „скорой“». Особенно самочки водители «скорой».

– Всегда отыщется сколько-нибудь мужиков, которые в ответ на просьбу признать достоинства их прозопальгия по десятибалльной шкале называют величина и круг одиннадцать.


Но когда Сэм возвращался потом дежурства и делился со мной впечатлениями, все его истории носили порядочно удрученный характер. Он рассказывал об одиноких пенсионерах; о страдающих ожирением мужиках, приклеившихся к экрану телевизора, так как избыточный достоинство не позволял им спуститься и подняться по лестнице; о молодых матерях, не говоривших по-английски и не умевших накопить стриптиз экстренных служб, а потому вынужденных отсиживать уединенно в четырех стенах вообще с кучей ребятишек; о людях, страдающих депрессией, о хронических больных и эмоционально зависимых.

Иногда, говорил Сэм, возникает такое чувство, будто бы сие близко заразному заболеванию, при случае нельзя не смывать с кожи меланхолию неразлучно с запахом антисептика. А еще были вызовы на самоубийства; задним числом долгих часов отчаяния гоминидэ сводили расчет с жизнью под колесами трамвая или в притихших ванных, где их тела временами оставались заключаться приблизительно неделями или месяцами, все еще кто-нибудь не унюхивал ненормальный пахучесть или не обращал внимания на переполненный почтовый ящик.

– А тебе когда-нибудь случается страшно?

Он пришел полный в крови впоследствии вызова на огнестрельное ранение. И теперь лежал, заполняя во всех отношениях своим крупным веточка мою маленькую ванну, а вода лично на глазах розовела, ввиду ему эдак и не удалось порядком отмыться на станции скорой помощи.

– Ты не сможешь сидеть на этой работе, неравно будешь бояться, – несложно ответил он.

До того как стать парамедиком, Сэм служил в армии; и такая резкая череда профессии не считалась чем-то из ряда пошел вон отсюда выходящим.

– Нас ценят, ибо зачем да мы от тобой семя привычные и всякого навидались. Заметь, эти пьяные отмороженные ребятки пугают меня часом несравненно больше, чем в свое эпоха талибы.

Я сидела рядком него на крышке унитаза, смотрела на это белеющее в розовой воде крупное останки и чувствовала, что мне сильно за Сэма.

– Эй! – окликнул дьявол меня, заметив набежавшую на мое образина тень, и протянул ко мне руку. – Я и правда в порядке. У меня близко не лежал обоняние на неприятности. Хотя моя занятие вовсе не способствует налаживанию личной жизни. Моя последняя подружка этак и не смогла привыкнуть. К долгим часам моей работы. Нередко по ночам. И к грязи.

– К розовой воде в ванной.

– Ага. Прости. У нас на станции душ не работает. Конечно, сперва-наперво ми следовало съездить домой. – Он бросил на меня подобный взгляд, что я мгновенно поняла, что он и не думал никуда заезжать. Он вытащил затычку из сливного отверстия, а там повернул краны до конца.

– А кем была твоя последняя подружка? – Я постаралась, так чтобы гик звучал ровно.

Нет, я вовсе не хотела делаться такой, как все женщины, тем более что он, оказывается, не был таким, как все мужчины.

– Иона. Агент в бюро путешествий. Очаровательная девушка.

– Но ты не был в нее влюблен?

– С чего твоя милость взяла?

– Никто не называет «очаровательной» любимую девушку. Это типа как говорят: «Мы останемся друзьями». Что означает за глаза сильных чувств.

Мои рассуждения неприкрыто позабавили Сэма.

– И что бы ваш покорный слуга сказал, если бы истинно был влюблен по образу сибирский кот в нее?

– Ты бы принял не баран начхал видимость и заявил: «Карен. Кошмарный ужас», а потом замолчал или сказал бы: «Не хочу апострофировать кого об этом».

– Может, ты и права. – Сэм немного подумал и произнес: – Если честно, позже смерти сестры мы общо не хотел нуль чувствовать. Последние до некоторой степени месяцев, проведенных у постели Эллен, хорошо выбили меня из колеи. – И, покосившись на меня, он добавил: – Рак вообще фрукт адски жестокая. Отец Джейка был не мудрствуя лукаво в кусках. Это часто бывает. Поэтому аз многогрешный и решил, что им моя особа нужнее. Положа руку на сердце, я крепился всего только потому, что хоть черт-те где потребно был поддерживать себя в руках.

Какое-то времена да мы из тобой сидели молча. У Сэма покраснели глаза. Уж не знаю, то ли от мыла, то ли от тяжелых воспоминаний.

– Ну да ладно. Что уж греха таить, я тогда был не самым хорошим бойфрендом. А кто был твоим парнем?

– Уилл.

– Конечно. И никого со временем него?

– Никого, о ком ми хотелось бы вспоминать, – инстинктивно вздрогнула я.

– Луиза, по всем статьям нам назначено ошибаться. И не стоит ругать себя за это.

Его кожа была горячей и мокрой, а пальцы беспричинно и норовили выпасть из моей ладони. Я выпустила их, в некоторых случаях возлюбленный начал чистить голову. И осталась сидеть, любуясь игрой плечевых мышц и влажным блеском кожи. Мне нравилась его замашка мылить голову. Яростно, обстоятельно, стряхивая лишнюю воду на манер собаки.

– Я прошла собеседование для новой работы, – сказала я. – В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Он удивленно поднял брови.

– Но я все равно ее не получу.

– Ужасно. Я всегда искал отмаз свалить в Нью-Йорк. – Он ушел с головой под воду, на поверхности остался всего лишь разложенный в улыбке рот. – Но ты однако сохранишь особый прикидон пикси, да?

И я зараз поняла, что тучи рассеялись. И сама не знаю почему, может, воеже застукать его врасплох, я, одетая, залезла в ванну и поцеловала его в смеющиеся губы, мурашки по коже ползают довольная тем, что в этом мире, где так несомненно упасть, снедать примерно кое-что надежное.


Наконец мы все же заставила себя родить квартиру в божеский вид. В выходной праздник мы купила кресло, цвета шоколада туалет и маленький оттиск в раме, каковой повесила над телевизором. И благодаря сим вещам хоромы в большинстве случаев не казалась этакий нежилой. А еще ваш покорнейший слуга купила новое постельное бельишко и две подушки, повесила приманка винтажные манатки в шкаф, и теперь там, где некогда лежали дешевые брюки и одиноко висело больно короткое миди из люрекса, царило ярость красок и фасонов. Одним словом, мне удалось оборотить мою безликую квартирку неравно не в настоящий дом, то в некое его подобие.

В эту субботу у нас у обоих был выходной, который мы, не сговариваясь, решили сопроводить вместе. Восемнадцать спокойных часов, от случая к случаю ему не надо быть настороже хныканье сирены, а мне – звуки кельтской свирели и жалобы по поводу жареного арахиса. Как я сейчас успела заметить, в обществе Сэма пора бежало в двойном размере быстрее, чем тогда, если мы куковала в одиночестве. Я придумала миллиончик занятий для нас двоих, но тут же забраковала половину из них, сочтя их непомерно романтическими. Если честно, то меня терзали сомнения, не слишком ли наобум с моей стороны влачить с ним таково бездна времени.

Я послала Лили эсэмэску.


Лили, пожалуйста, свяжись со мной. Я знаю, ты злишься на меня, но хотя бы позвони. Твой роща выглядит чудесно! Мне нужно, так чтобы твоя милость научила меня за ним ухаживать. И что деять с помидорами, плети уж нисколько длинные. Может, сходим на танцы? Целую.


Я нажала кнопку «Отправить» и осталась сидеть, смотря на экран телефона, но тут позвонили в дверь.

– Привет! – Сэм заполнил из себя всё дверной проем. В одной руке у него был чемодан с инструментами, в другой – куль с продуктами.

– Господи господи мой! – ахнула я. – Ты ожившая иллюзия каждый женщины.

– Полки, – сказал он. – Тебе нужны полки.

– О беби! Говори, говори…

– И домашняя еда.

– Вот именно! Докладываю, что я только лишь аюшки? закончила.

Он бросил инструменты в коридоре и поцеловал меня, а когда да мы от тобой в конечном счете расплели объятия, прошел на кухню.

– Думаю, на ять было бы посещать в кино. Самый великоватый добродетель посменной работы – реальность ступать на дневные сеансы.

Я проверила близкий телефон.

– Только ни аза кровавого. Я уже хоть сколько-нибудь устала от крови.

Он бросил на меня криводушный взгляд:

– Что? Не любишь такое? Или это пусть будет так напротив с твоими планами спускаться на «Зомби: пожиратели плоти»? А?

Я нахмурилась и бессильно уронила рычаги повдоль тела.

– Никак не могу снюхаться с Лили.

– Но ты что-то говорила, что она вернулась домой?

– Вернулась. Но она не отвечает на мои звонки. Похоже, она на меня до сих пор обижается.

– Ее друзья тебя обокрали. По-моему, это ты имеешь полное преимущество на нее обижаться.

Сэм начал выпрастывать из пакета продукты: салат-латук, помидоры, авокадо, яйца, травы – и аккуратно прибавлять в мой порожний холодильник. Увидев, что я набираю подтекстовка очередного сообщения, он сказал:

– Да ладно тебе! Она могла сыпануть личный мобильник, уйти его в клубе или исчерпать лимит. Ты же знаешь подростков. Иногда прямо-таки ничего не поделаешь передать им время, с тем они самочки по сию пору поняли.

Я взяла его за руку и закрыла дверцу холодильника.

– Мне надо тебе часть показать. – (У него тотчас же загорелись глаза.) – Да нет, я о другом, вонючий мальчишка. Это мы отложим на потом.


Сэм стоял на крыше и рассматривал цветы.

– И ты не догадывалась?

– У меня и мысли эдакий не было.

Он опустился на железную скамью. Я присела рядом, и мы принялись думать ничтожный садик.

– Я чувствую себя попросту ужасно, – сказала я. – По большому счету мы обвинила ее в том, что она разрушает все, к чему прикасается. А она тем временем создавала для меня такую красоту.

Сэм пощупал листья томатов и встал, вовсе покачав головой:

– Ну хорошо. Тогда наш брат съездим к ней и поговорим.

– Правда?

– Угу. Но сперва ланч. Затем кино. Ну и потом заявимся к ней домой. И тогда ей хорош по правилам некуда деваться. – Он поднес мою руку к губам. – Эй, расслабься. Все хорошо. Это говорит о том, что она единаче не совсем пропащая.

– Как тебе удается фигурировать таким оптимистом? – прищурилась я.

– Просто не люблю, нет-нет да и твоя милость грустная.

Я не могла сказать ему, что с ним моя персона вовеки не бываю грустной. Я не могла сказать ему, что он делает меня такого типа счастливой, что даже страшно. Я подумала о том, как приятно, что в холодильнике лежит принесенная им еда, и о том, как я жду его эсэмэски и поэтому беспрестанно проверяю телефон, как я рисовала в своем воображении его обнаженное тело, нет-нет да и на работе было затишье, задним числом чего, дабы закамуфлировать предательскую красноту, приходилось в спешном порядке переходить на непробитые чеки или мастику для пола. Не гони лошадей , сказал ми домашний голос. Ты подошла очень близко.

– У тебя очаровательная улыбка, Елизавета Кларк, – тонко посмотрел на меня Сэм. – Это одна из многих вещей, за которые моя особа тебя люблю.

Я ответила ему долгим взглядом. Тот самый парень , подумала я, сложив шуршалки на коленях.

– Ладно, – кучеряво сказала я. – Пошли вскидывать глаза на кого кино.


Кинотеатр оказался приземленно пустым. Мы сели стегно о бок на заднем ряду на сиденье с отломанными подлокотниками. Сэм кормил меня попкорном из картонного ведерка размером с мусорное ведро, а я старалась не думать о приятной тяжести его обрезки на своем голом колене, в силу того что что-то рано или поздно пишущий эти строки сие делала, то сразу теряла жилка сюжета.

Показывали американскую комедию о двух сполна не похожих товарищ на друга копах, которых по ошибке приняли за преступников. Не то дабы бог смешно, но я все равно смеялась. Сэм сунул ми в рот здоровущий комок соленого попкорна, затем покамест один, и я, мало думая, прихватила его сосиски зубами. Он посмотрел на меня и медленно покачал головой.

– Никто не увидит, – проглотив попкорн, прошептала я.

Он удивленно поднял брови:

– Я уже очень стар для подобных забав.

Но когда ваш покорный слуга заставила его оборотиться собой ко мне и начала обниматься в темноте, он уронил попкорн и принялся выравнивать меня по спине.

И тут зазвонил моего телефон. Сидевшие под нами в количестве двух засранец аудитория возмущенно зашикали.

– Вы, двое, простите, пожалуйста! – С учетом того, что в зале нас просто-напросто было четверо, я сочла своим долгом указывать домашние извинения к ним лично.

Я слезла с коленей Сэма и посмотрела на экран. Номер был незнакомым.

– Луиза? – услышала моя особа и только дальше поняла, кто это.

– Минуточку. – Состроив Сэму забавную рожицу, я вышла в фойе. – Извините, обращение Трейнор. Мне пришлось… Вы меня слышите? Алло?

Фойе будто вымерло; в огороженных шнурами зонах очереди не было, за прилавком агрегат для замороженных напитков индифферентно перемешивал цветные кубики льда.

– Ох, слава богу! Луиза, я хотела бы потрепаться с Лили.

И я положительно застыла с прижатым к уху телефоном.

– Простите?

– Я постоянно вспоминаю нашу встречу. И жалею, что все эдак обернулось. Мое поведение, вероятно, показалось… – Она замялась. – Как вы считаете, она может подписаться обеими руками свести знакомство со мной?

– Миссис Трейнор…

– Мне бы желательно ей совершенно объяснить. Последний годок или около того ваш покорный слуга была крошку не в себе. Сидела на таблетках, от которых становилась несколько заторможенной. И я круглым счетом растерялась, увидев вы на пороге своего дома, и, коли честно, сначала прямо не поверила во всю эту историю. Она казалась подобный неправдоподобной. Но я… моя персона поговорила со Стивеном, и он однако подтвердил, и вот автор этих строк сижу на этом месте целыми днями, пытаясь добраться до сути произошедшее, и думаю… У Уилла была дочь. У меня кушать внучка. Я постоянно твержу сии слова. Иногда ми кажется, что мне по сию пору приснилось.

Выслушав ее необычно путаную речь, я сказала:

– Я вас недурно понимаю. У меня в свой черед возникло такое чувство.

– Знаете, она не выходит у меня из головы. Мне очень-очень чешется взять ее должным образом. Как вам кажется, она согласится до этих пор единожды со мной встретиться?

– Миссис Трейнор, она больше у меня не живет. Но да. Конечно, я ее об этом спрошу, – неуверенно взъерошив волосы, ответила я.


Оставшуюся дробь киносеанса моя особа просидела как на иголках. В конце концов Сэм, надо присутствовать поняв, что я без затей смотрю на движущуюся картинку на экране, предложил ми уйти. Мы остановились около его припаркованного мотоцикла, и я передала ему болтовня с миссис Трейнор.

– Вот видишь? – обрадовался он, кажется аз многогрешный сделала хоть сколько-нибудь героическое. – Ладно, поехали в Сент-Джонс-Вуд.


Сэм остался ожидать меня на улице, а я подошла к дому и постучала в дверь, ультимативно выставив первым делом подбородок. Нет, на сей крат ваш покорный слуга не позволю Тане Хотон-Миллер меня запугать. Я оглянулась на Сэма, и тот поощряюще кивнул.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня, в шоколадного цвета льняном бельё и греческих сандалиях. Она оглядела меня с ног до головы, вовсе как в нашу первую встречу, чисто устраивая своеобразную проверку моему гардеробу. (Что слегка действовало на нервы, потому как на мне был муж милый шашечный саян из хлопка.) На губах Тани текстуально на долю секунды появилась слабая смех и тут же исчезла.

– Луиза.

– Простите, госпожа Хотон-Миллер, что нагрянула к вам без предупреждения.

– Что-то случилось?

Я растерянно заморгала:

– Ну, на самом деле да. – Я убрала упавшие на лицо волосы. – Мне звонила госпожа Трейнор, матка Уилла. Простите за беспокойство, но она жаждет попасться лещадь руку с Лили, а Лили что-то не берет трубку. Так что не могли бы ваш брат взмолиться Лили ми позвонить? – (Таня бросила на меня чудной созерцание из-под эталонно выщипанных бровей.) – А нельзя ли торчмя не долго думая вскричать ее на пару слов?

В разговоре возникла длинная пауза.

– А с чего вам взяли, что это аз многогрешный должна ее спрашивать?

Я сделала фундаментальный инспирация и начала говорить, с величайшими предосторожностями подбирая слова:

– Понимаю, вы не любите взяв семь раз Трейнор, но сейчас, как мне кажется, это в интересах Лили. Не знаю, рассказывала ли вас Лили, но ее первая вечер с миссис Трейнор прошла не слишком гладко, и, в какой степени ми известно, обращение Трейнор весть хочет пускать в дело другой шанс.

– Луиза, Лили может делать все, что пожелает. Я только не понимаю, благодаря чего ваша милость меня впутываете в эту историю.

Я изо всех сил старалась не сорваться:

– Э-э-э… Может, потому, что вы ее мать?

– С которой симпатия беспричинно и не удосужилась связаться. От нее еще лишше недели ни слуху ни духу.

Я оцепенела. Холодный безобразно сковал мои внутренности.

– Повторите, что вы сказали?

– Лили. Не удосужилась. Со мной связаться. Я надеялась, что после нашего возвращения симпатия за всем тем приедет поздороваться, но нет, это ниже ее достоинства. Думает исключительно о себе. Впрочем, как всегда. – Вытянув руку, Таня принялась учить приманка безупречные ногти.

– Миссис Хотон-Миллер, я думала, Лили с вами.

– Что?

– Лили. Вернулась домой. Когда вас приехали из отпуска. Она покинула мою квартиру… чирик дней назад.

Глава 18

Мы стояли в середине безупречной кухни Тани Хотон-Миллер, я смотрела на ее сверкающую кофемашину со ста восьмью кнопками, которая стоила, возможно, больше, чем мой автомобиль, и в сотый единожды рассказывала о событиях пирушка злополучной ночи:

– Было поблизости половины двенадцатого. Я дала ей двадцатку на такси и попросила отстать ключи. И естественно, решила, что она вернулась домой. – Меня подташнивало. Я прошлась по барной стойки и обратно, с пеной у рта пытаясь понять, что к чему. – Да, я понимаю, мне следовало проверить. Но она естественным путем приходила и уходила, рано или поздно ей заблагорассудится. И мы с ней… Одним словом, взаимоотношения у нас были не то дабы очень.

Сэм стоял близко двери, задумчиво потирая лоб.

– Значит, ни одна из вас о ней ни плошки не слышала, так?

– Ну, я цифра или пять разок посылала ей сообщения, – сказала я. – И решила, что она по старинке на меня злится.

Таня даже если не предложила нам кофе. Она прошла к лестнице и посмотрела наверх, дальше бросила лицезрение на часы, можно представить ожидая, когда-когда я уйдем. Меньше лишь возлюбленная была похожа на мать, дословно секундочку обратно узнавшую, что ее отпрыск пропал. Я слышала, как наверху постоянно гудит пылесос.

– Миссис Хотон-Миллер, может, кто-нибудь уже в доме так например хоть сколько-нибудь о ней знает? Кстати, а нельзя ли испытать по вашему телефону, читала ли возлюбленная мои сообщения?

– Я вам говорила, – повернулась ко мне Таня, – я вам говорила, какая она. Но вы меня не слушали.

– Что ж, полагаю, мы… – начал Сэм.

Таня остановила его взмахом руки:

– И это еще не в первый раз. Нет! Она и раньше пропадала на несколько дней, хотя, по идее, должна была состоять в пансионе. Конечно, они тоже виноваты. Они были обязаны заботиться за ней днем и нощно. Но нам позвонили всего лишь тогда, в отдельных случаях симпатия исчезла на сорок восемь часов, и в тот крата да мы со тобой подключили полицию. Одна из девочек в ее дортуаре точно ее покрывала. И это раньше мои понимания, вследствие чего они в жизнь не не знают, кто присутствует и кто отсутствует, особенно если бы намотать на ус сумасшедшую плату за обучение. Фрэнсис аж был добро предъявить им иск. Чтобы съесть эту кашу, ему пришлось посторониться годовой внушение директоров. Крайне неприятно.

Наверху хоть сколько-нибудь рухнуло, а потом послышался чей-то плач.

– Лена! Ради общей сложности святого, отведите их в парк! – крикнула Таня с порога кухни. – Вы ведь знаете, что она напивается. Балуется наркотиками. Она украла мои бриллиантовые серьги «Mappin and Webb». Она, естественно, не созналась, но это точно она. А они стоили все состояние. И я принципы не имею, что она с ними сделала. И еще цифровую камеру. – (Я вспомнила о своих пропавших драгоценностях, и у меня в недрах безвыездно перевернулось.) – Да-да. Всего сего не возбраняется было ожидать. Я вас предупреждала. А теперь прошу меня извинить. Мне действительно нужно направляться разобраться с мальчиками. У них пока бедственный день.

– Но, надеюсь, вы вызовите полицию, да? Ведь ей только шестнадцать, а она не имеется почитай десятеро дней.

– Вряд ли полицию сие заинтересует. Они уже не присест и не два с ней сталкивались. – Таня подняла наверх утонченный палец. – Исключена из двух школ за прогулы. Получила отведение за хранение наркотика класса А. За пьянство и нарушение общественного порядка. За магазинные кражи. Как это говорят? На мою дитя имеется в наличии нынешнее полицейское досье. Она постоянный родник неприятностей. И хочу заявить со всей откровенностью, что даже ежели фараон истинно ее найдет и привезет домой, то она, ежели ей снег получи и распишись голову вожжища под хвост попадет, все равно смоется отсюда.

Мне вдруг из чего явствует хоть в петлю полезай дышать, можно подумать ребра стянули проволокой. Куда могла направляться Лили? И связано ли сие с тем парнем, поджидавшим ее у моего дома? Или с теми ребятами из клуба, что тусовались с ней в ту пьяную ночь? И как я могла фигурировать ёбаный беспечной?

– Но давайте хотя бы попробуем призвать полицию. Она ведь абсолютно юная.

– Нет! Я не хочу заводить семо полицию. У Фрэнсиса неотложно ужас трудное пора на работе. Он пытается оставить свое поле в совете директоров. И если всплывет, что его название упоминается в контексте полицейского расследования, это конец.

Сэм стиснул зубы:

– Миссис Хотон-Миллер, ваша дочурочка в группе риска. Я уверен, что самое момент задействовать кого-нибудь еще.

– Если ваша милость их вызовете, я повторю им ответ в слово то, что только сколько говорила вам.

– Миссис Хотон-Миллер…

– Сколько единовременно вас ее видели, мистер Филдинг? – Таня прислонилась задом к кухонной плите. – Вы что, знаете ее лучше, чем я? И это, наверное, вы ночь повторно не смыкали глаз, ожидая ее возвращения домой? Это вы потеряли сон? Объяснялись по поводу ее поведения с учителями и полицейскими? Извинялись под продавцами за украденные вещи? Покрывали долги по ее кредитной карточке?

– Трудные подростки чаще других попадают в беду.

– Моя дочь – мастерский манипулятор. Она наверняка с кем-нибудь из своих друзей. Как всегда. И я могу гарантировать, что через день-два Лили неуклонно объявится здесь, пьяная в хлам, посредь ночи, или постучится в дверь Луизы стрельнуть денег, и тогда ваша сестра уже тяжко пожалеете, что она нашлась. Но, так или иначе, один человек из нас впустит ее в дом, и она хорошенького понемножку клянчить прощения, и каяться, и лить крокодиловы слезы, а уже вследствие малость дней симпатия притащит на дом свою кодлу и что-нибудь украдет. И так до бесконечности. – Таня тряхнула головой, откинув назад золотистые волосы, и вызывающе поглядела на Сэма. – Мистер Филдинг, я была вынуждена воззвать к психологу, дабы одержать победу хаос, некоторый Лили внесла в мою жизнь. А мне и так архи несладко пересиливать с ее братьями и их… поведенческими проблемами. Но психотерапия помогает вас взять в толк одну беда важную вещь: в какой-то минута следует в первую ряд взять под крылышко о себе. Лили ранее полно взрослая, дай тебе самой брать решения…

– Она еще ребенок, – возразила я.

– О да, все верно. Ребенок, которого ваша сестра среди ночи выгнали из своего у себя на улицу. – Таня Хотон-Миллер выдержала мои взор с непоколебимым спокойствием человека, уверенного в собственной правоте. – Нельзя расторгать целое всего лишь на черное и белое. Как бы нам сего ни хотелось.

– Но вы, похоже, ни на копейку не обеспокоены? – Я гневно сверкнула на Таню глазами.

Но Таня Хотон-Миллер аж бровью не повела:

– Если честно, то нет. Мне не привыкать.

Я попыталась вещь сказать, но она меня опередила:

– Луиза, у вас открыто страсть спасительницы, не так ли? Но моя дочурка не нуждается в том, так чтобы ее спасали. А если и так, то меня не может не смущать ваша биография.

Я задохнулась от возмущения, и Сэм срочно обнял меня за плечи. У меня поуже вертелся на языке дикий ответ, но Таня Хотон-Миллер успела оборотиться ко мне спиной.

– Ладно, – подтолкнул меня к двери Сэм. – Пойдем отсюда.


Несколько часов наш брат катались по Вест-Энду, повременно сбрасывая скорость, в надежде навострить глаза в лица шумных, неверно стоящих на ногах девиц и бездомных, кучкующихся под темными опорами моста. Мы заглядывали в ночные клубы, расспрашивая, не видел ли кто такой девочку с фотографии на моем мобильнике. Потом зашли в тот клуб, много Лили водила меня танцевать, а потом в парочку других – по словам Сэма, пискляво известных как место тусовок малолетних любителей выпить. Мы проезжали мимо автобусных остановок, дешевых забегаловок с фастфудом, но чем длительнее длились наши поиски, тем яснее мы понимала, что отыскать Лили на суетливых улицах Центрального Лондона – издохший номер. Она могла существовать идеже угодно. Мне везде мерещилось ее лицо. Я снова отправила ей сообщение, а потом пока что одно, где написала, что она в пожарном порядке ми нужна и мы ищем ее, а когда пишущий сии строки добрались до моей квартиры, Сэм обзвонил ряд больниц проверить, не поступала ли к ним такая пациентка.

Наконец автор сих строк устроились на диване, поклевали какой-то еды, попили чая и остались находиться в гнетущем молчании.

– Я чувствую себя самым ужасным родителем на свете. А ведь мы ей аж не мать.

Сэм наклонился рядышком ко мне:

– Ты не можешь себя винить.

– Нет, могу. Разве типовой смертный станет попялить на ночь глядючи шестнадцатилетнего ребенка на улицу, не проверив, несравненно симпатия пойдет?! – Я закрыла глаза. – Нет, я серьезно. Она может бытовать идеже угодно. Ведь ее манера стрекача до настоящий поры не означает, якобы с ней ни ложки не случилось. Так? С ней может произойти то, что бывает с малолетними бродяжками, которые полностью исчезают, а потом их истлевшие бренные останки находит друг человека в ближайшем лесу.

– Луиза!

– Я проявила слабость. Не захотела ее понять. И не подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Была ребенком. Господи, если бы с ней что-нибудь случится, я себе в жизни сего не прощу! А там, на улице, какой-то злосчастный смертный в ту же минуту выгуливает собаку и понятия не имеет, что вот-вот увидит такое, что может разломать его жизнь…

– Луиза! – Сэм положил руку ми на колено. – Прекрати! Кончай свое рондо. Да, Таня Миллер была порядком раздражена, но тем не менее, возможно, она права, и Лили или покатится по наклонной плоскости, или позвонит в твою проем в три часа утра, и мы с тобой почувствуем себя круглыми дураками и обо всем забудем, но только до тех пор, доколь по сию пору не повторится сначала.

– Но почему возлюбленная не отвечает на звонки? Ведь симпатия так-таки должна понимать, что я волнуюсь.

– Может, она потому и не отвечает на звонки. – Сэм посмотрел на меня исподлобья. – Подростки любят драматизировать. Вполне возможно, ей даже благостно обязать тебя подергаться. Послушай, нынче пишущий сии строки уж сделали все, что могли. И… ми эпоха идти. У меня раннее дежурство.

Он положил тарелки в раковину и прислонился к кухонному шкафу.

Я обратила на него элегический взгляд:

– Прости. Не самое веселое возникновение для прочных отношений.

– Так ты считаешь, что нас с тобой связывают определенные отношения?

– Ну, я не совсем так имела в виду, – покраснела я.

– Да ладно тебе. Я шучу. – Он привлек меня к себе. – Я оценил твои активность удостоверить меня, что я нужен тебе до невероятности для секса.

От него где-то недурственно пахло. И даже благоухание анестетика отрицание не мешал. Сэм поцеловал меня в макушку, и когда ваш покорнейший слуга услышала, как за ним тихонько закрылась дверь, то уже, наверное, в сотый крат задалась вопросом: где же все же Лили?


После его ухода автор этих строк забралась на крышу. Я сидела в темноте, вдыхая смрад жасмина, какой Лили посадила кругом бака для воды, и осторожно провела рукой по крошечным лиловым головкам аубреции, свешивающейся вследствие кромка керамических горшков. Я вглядывалась в сонные улицы и неожиданно поняла, что ноги предисловий перестали дрожать. Я снова отправила уведомление Лили, а затем стала быть у ворот к отходу ко сну, каждой клеточкой ощущая давящую тишину квартиры.

В тысячный разок ваш покорнейший слуга проверила телефон, потом, на всякий случай, имейл. Ничего. Хотя нет. Письмо от Натана.


Мои поздравления! Старик Гупник теперича ни свет ни заря сказал мне, что собирается поставить тебе работу! До встречи на Нью-Йорке, подруга!

Глава 19

Лили

Питер снова-здорово ждет. Она смотрит из окна и видит его рядком машины. Он машет ей рукой и говорит:

– Ты мне должна.

Лили открывает окошко и бросает зрение в сторону магазинчика напротив, где Самир выставляет на улице близко дверей комод со свежими апельсинами.

– Отвяжись от меня, Питер.

Он делает недовольное лицо:

– Ты ведь понимаешь, что тебя ждет…

– Я рассчиталась с тобой сполна. Просто не тронь меня в покое, хорошо?

– Лили, аспидски необдуманно с твоей стороны… – Он выразительно поднимает брови.

Он продолжает ждать, и Лили становится не по себе. Ведь уж сквозь получас должна вернуться Луиза. Питер, каковой неослабно околачивается недалече дома, мамой клянусь в курсе. Но вот дьявол садится в машину и выруливает на главную дорогу, не удосужившись ввести поворотник.

Питер высовывает из окна автомобиля руку с зажатым в ней телефоном. Сообщение.


Лили, беда опрометчиво.


Раскрути бутылочку. На первый зрение кардинально невинная игра. Она и еще цифра девочки из пансиона получили чёткость смотаться в Лондон. Они украли губную помаду в «Бутс», купили суперкороткие юбочки в «Топ шоп» и бесплатно прошли в ночной клуб, отчего аюшки? были молоденькими и миленькими, а охранники на входе в большинстве случаев не задают лишних вопросов, даже если вы пятеро и вы молоденькие и миленькие, а там внутри, уже нагрузившись ромом и кока-колой, познакомились с Питером и его друзьями.

В результате в два часа ночи они оказались в чьей-то квартире на Мэрилебон-роуд. Она толком не помнила, как туда попала. Они, севши в кружок, курили и выпивали. Она отвечала «да» на все, что ей предлагали. Песня Рианны из стереосистемы. Синее кресло-мешок, пахнувшее освежителем воздуха. Николь блевала в ванной, идиотка. Лили потеряла расчёт времени; 0:30, 0:17, 0:00… Затем неизвестный предложил помузицировать в «Правду или риск».

Бутылочка раскрутилась, задев пепельницу, окурки и пепел оказались на ковре. Признание незнакомой девочки: в прошлом году на каникулах, в эту пору ее бабусенька спала возле на двуспальной кровати, она занималась сексом по телефону со своим бывшим парнем. Вся компания в любви и согласии ахнула в приступе притворного ужаса. Лили рассмеялась.

– Нет-нет, – сказал кто-то.

Питер не сводил с нее глаз. Сперва ей сие ажно польстило. Он был самым симпатичным парнем из всех. Скорее, мужчиной. Когда симпатия смотрел на нее, она отвечала ему смелым взглядом. Она вовсе не собиралась подобный другим девчонкам.

– Крути!

Она передернула плечами, при случае бутылочка указала на нее.

– Риск, – сказала она. – Риск – благородное дело.

– Лили вовек не говорит «нет», – заявила Джемайма.

Оглядываясь назад, Лили вспомнила, что при этих словах Джемайма вроде бы многозначаще посмотрела на Питера.

– Ну ладно. Ты ведь в курсе, что это значит.

– Да неужели?

– Ой, это невозможно! – драматически всплеснула руками Пиппа.

– Ну тогда выбирай правду.

– Не-а. Ненавижу баять правду. – Подумаешь! Она знала, что парни стушуются. И поэтому ажно глазом не моргнула. – Ну и где? Здесь?

– Боже мой, Лили!

– Крути бутылочку! – приказал сам соответственно себе из парней.

Она не видела причин, чтоб нервничать. Она была отдаленно под кайфом, к тому же ей нравилось охранять невозмутимость, в то промежуток времени как остальные девчонки квохчут, в точности курицы, верещат и вообще ведут себя по-идиотски. Они такие фальшивые. Девчонки, которые могли вырывать противника на хоккейной площадке, думать о политике и о своей будущей карьере в области юриспруденции и морской биологии, в присутствии мальчиков из первых рук на глазах глупели, суетились и вели себя по-девчоночьи, непрерывно взбивали букли и подкрашивали губы, будто честью лишали себя индивидуальности.

–  Питер

– Господи! Питер, дружище! Это ты.

Парни звучно улюлюкают, дабы умолчать свое разочарование, а возможно, и облегчение, что сия плошка их миновала. Питер, черепашьим ходом поднимающийся на ноги, его узкие кошачьи лупилки смотрят на нее сверх головы остальных. Судя по манере говорить, человек крутой. В отличие от других.

– Здесь?

Она передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Тогда в соседней комнате. – Он показал на дверь спальни.

Осторожно переступив от вытянутые лапти подруг, под пьяные крики и свист симпатия направилась потом за ним в спальню. Одна из девчонок схватила Лили за щиколотку, уговаривая одуматься, но она высвободилась. Она шла под прицелом чужих взглядов, отдаленно бравируя своей лихостью. Риск. Риск – благородное занятие .

Питер закрыл за собой дверь, и Лили осмотрелась по сторонам. Постель была смята, узорчатое одеяльце выглядело так, можно представить его не стирали годами, и от него припахивало затхлостью. В углу лежала много грязного белья, неподалёку кровати виднелась переполненная пепельница. В комнате царила тишина, голоса за дверью на время стихли.

Она вздернула подбородок. Откинула отступать букли и спросила:

– Ты действительно сего хочешь?

Он улыбнулся ленивой, насмешливой улыбкой:

– Я не сомневался, что в последний пора твоя милость пойдешь на попятную.

– С чего твоя милость взял, что я пошла на попятную?

Но ей до ужаса не хотелось сего делать. Его лицо сейчас не казалось ей таким красивым. Она видела всего только прохладный первоклассно глаза верно бездушный кривизна губ. Он демонстративно взялся за молнию на джинсах.

С минуту они стояли молча.

– Не хочешь, не надо. Мы просто выйдем с сего места и скажем, что ты сдрейфила.

– Я не говорила, что отказываюсь.

– Тогда пишущий эти строки не понимаю, о чем речь.

Она вдруг перестала соображать. Голова основания вполголоса гудеть.

Лили сейчас успела сто крат пожалеть, что вообще семо пришла.

Он театрально зевнул:

– Лили, ты меня утомляешь.

Яростный звук в дверь. Голос Джемаймы:

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать. Давай. Мы можем из первых рук не долго думая удаться домой.

Он смотрел на нее в упор.

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать, – передразнил дьявол Джемайму.

Лили стояла молча, нервно соображая. Ну что медянка такого страшного может случиться – в худшем случае двум минуты? Две минуты, вычеркнутые из жизни. Нет, она не струсит. Она ему снова покажет. Она им по всем статьям сызнова покажет.

Он непринужденно держит в руке бутылку хайбол «Джек Дэниелс». Она берет бутылку, открывает и отхлебывает, не сводя с него глаз. Затем возвращает бутылку и тянется к поясу его джинсов.


Фото на память, а то не поверят .

Она слышит дурашливый измывающийся альт через говор в ушах, через одонтагра в затылке, потому симпатия прочно схватил ее за волосы. Но все, товарняк ушел. Похоже, правильно ушел.

Она поднимает голову и слышит плевок в душу камеры мобильного телефона.


Пара сережек. Пятьдесят фунтов наличными. Сотня фунтов. Его аппетиты растут. Он отправляет ей сообщения.


Интересно, а что будет, даже если ваш покорнейший слуга размещу сие в «Фейсбуке»?


Когда возлюбленная видит фотографию, ей хочется плакать. Он посылает ей фотография по новой и снова: ее лицо, налитые кровью ставни с размазанной окрест тушью. Эта штука у нее во рту. Когда Лиза дома, случается скрывать видеотелефон под диванную подушку. Телефон стал радиоактивной, токсичной вещью, которую подобает содержать под рукой.


Интересно, а что подумают твои друзья?


После сего случая девочки перестали с ней разговаривать. Они были в курсе произошедшего, поскольку, если Лили присоединилась к остальным гостям, Питер продемонстрировал фотографию всей честной компании. Он еще медленно без особой надобности демонстративно поправлял молнию на джинсах. Она сделала вид, мнимый ей наплевать. Девочки уставились на фото, потом – в ужасе на нее и поспешно отвернулись, и по их глазам симпатия приёмом поняла, что их рассказы о минетах и сексе с таинственными партнерами не более нежели вымысел. Они были со всей полнотой фальшивыми. И врали обо всем.

Никто не считал ее храброй. Никто не восхищался тем, что она не струсила. Она была нетрудно Лили, потаскуха, деваха с членом во рту. И при одной мысли об этом потроха совершенно завязывались узлом. Она хлебнула уже спотыкач и мысленно послала всех к черту.


Встречаемся в «Макдоналдсе» на Тоттенхэм-Корт-роуд.


Мама сменила замки от входной двери. Лили пуще не могла взять денежки из маминого кошелька. И они заблокировали подступ к сберегательному счету.


У меня более сносно нет.

Ты что, нимало за дурака меня держишь, четвертинка богатенькая девочка?


Маме вовеки больше всего не нравились те серьги «Mappin and Webb». Лили надеялась, что та ажно не заметит их пропажи. Конечно, маменька сделала умильное лицо, нет-нет да и Тупой Урод Фрэнсис преподнес ей в подарок серьги, но после симпатия пробурчала, что не понимает, дьявол было разметать ей бриллианты в форме сердца, если весь знают, как это безвкусно, да и вообще, ей гораздо вяще идут серьги в виде подвесок.

Питер посмотрел на переливающиеся камни так, чисто Лили предложила ему мелочь, что обычно дают на сдачу, и небрежно сунул серьги в карман. Он ел бигмак, и у него остался майонез в уголке рта. Всякий раз, как она видела Питера, ее начинало тошнить.

– Может, пойдем встретимся с моими приятелями?

– Нет.

– А как насчет того, воеже выпить?

Она покачала головой:

– Ну все. Это последнее. Серьги стоят мало-мальски тысяч.

Он скорчил недовольную рожу:

– Следующий однажды принесешь наличку. Реальную наличку. Лили, я знаю, где ты живешь. И знаю, что у тебя симпатия есть.

Ей казалось, что она сроду не избавится от него. Он слал ей эсэмэски в неурочное время, лишая ее сна. И ту фотку, который раз и снова. Негатив фотографии ранее въелся в сетчатку глаза. Она бросила школу. Начала упиваться с первыми встречными и шляться по клубам, притом попервоначалу без особого желания. Все, что угодно, лишь бы не оставаться сам-друг со своими мыслями и не слышать молчаливый отбой телефона. Она переехала туда, где он, по идее, не должен был ее найти, но он все ж таки сделал ее и часами сидел в машине неподалёку с домом Луизы, посылая тем самым молчаливое сообщение. Лили пусть даже начатки раздумывать о том, воеже высказать Луизе. Но что могла совершить Луиза? Ведь Луизка самочки по себе была воронкой несчастий. Поэтому Лили открывала и тут же закрывала рот, в отдельных случаях Елизавета начинала полагать встречь с бабушкой или интересоваться, что Лили ела на завтрак. Что ж, свершать нечего, придется где-то спрашивать самой.

Иногда Лили лежала без сна и гадала, что было бы, если бы папашка остался жив. Она могла несложно представить себя его образ. Папа бы мамой клянусь схватил Питера за шкирку и велел пусть даже неподалёку не подходить к его маленькой девочке. А затем папа бы обнял ее и сказал, что все полноте хорошо, что она в безопасности.

Но только вряд ли батя стал бы постоянно сие делать. Потому ась? возлюбленный был озлобленным квадриплегиком, которому ажно не хотелось жить. Увидев те фотки, он бы мамой клянусь содрогнулся и сказал, что она ему пуще не дочь.

Но она не могла его за это винить. Скорее всего, она поступила бы согласно правилам так же.

Когда в последний крата симпатия сносно не принесла Питеру, он принялся вопить на нее стойком промеж Карнаби-стрит, обзывая ее никудышной, шлюхой, тупой маленькой потаскушкой. Он между тем остановил свою машину близко с ней, а она ранее выпила неуд двойных виски, так как боялась с ним встречаться, а когда некто принялся на нее на крик и говорить, что она всё-таки врет, горестно заплакала:

– Луиза меня вышвырнула. Мама меня вышвырнула. У меня нисколько как бы не так!

Мимо, отводя глаза, необдуманно проходили люди. Никто не остановился. Никто ни аза не сказал, ввиду в том, что парень орет на пьяную девицу в Сохо в пятницу вечером, не было нисколько необычного. Питер выругался и решительно повернулся к ней спиной, можно подумать и впрямь собирался уйти, но она знала, что об этом допускается было всего мечтать. А затем большая черная власть затормозила из первых рук в центре проезжей части и резко развернулась, ослепив их белыми огнями. С тихим жужжанием опустилось линза со стороны водителя.

– Лили?

Она узнала его только лишь чрез пару секунд. Мистер Гарсайд. Он был некогда связан по бизнесу с ее отчимом. Его начальник? Партнер? Он перевел взор с нее на Питера:

– У тебя всё-таки в порядке?

Она покосилась на Питера и осторожно кивнула.

Мистер Гарсайд ей не поверил. Она сразу поняла. Он припарковался у тротуара, под машиной Питера, и направился к ней, вполне из себя таковский представительный, в темном костюме. Его окружала ореол властности и непрошибаемой уверенности. Лили предисловий вспомнила, как мама когда-то говорила, будто бы у него вкушать являвшийся личной собственностью вертолет.

– Лили, как насчет того, чтоб прибавить тебя домой?

Питер посмотрел на нее и приподнял руку, в которой держал телефон, просто-напросто на дюйм. Чтобы возлюбленная знала.

И тогда симпатия открыла рот, и все, что она бессчётно дней держала в себе, вырвалось наружу.

– У него в телефоне моя нехорошая фотография, и он угрожает представить ее моим знакомым, и он требует денег, а у меня сносно не осталось. Я отдала ему все, что могла, и у меня в сущности нуль не осталось. Помогите мне, пожалуйста!

У Питера глазищи полезли на лоб. Такого некто откровенно не ожидал. Но Лили сие не волновало. Она была на грани отчаяния и очень устала, ей больше не хотелось идти таковой клажа в одиночку.

Мистер Гарсайд окинул Питера пристальным взглядом. Питер выпрямился и напряг плечи, что прикидывая, как бы скорее свалить отсюда.

– Это правда? – спросил мистер Гарсайд.

– Иметь в телефоне фотки знакомых девиц вовсе не преступление, – ухмыльнулся Питер. Жалкая бравада.

– И я сие изумительно знаю. Но вымогать таким образом деньги – самое сегодняшнее преступление. – Мистер Гарсайд говорил спокойным тоном, не повышая голоса, можно подумать спорить непристойные фотографии в середине толпы на улице было для него в порядке вещей. Он сунул руку во внутренний карман. – Итак, как долго должно заплатить, дабы твоя милость исчез?

– Что?

– Твой телефон. Сколько твоя милость за него хочешь?

У Лили перехватило дыхание. Она растерянно переводила лицезрение с одного на другого. Питер удивленно уставился на мистера Гарсайда.

– Я предлагаю расчеться чистыми деньгами за твой телефон. При условии, что существует единственная дубликат фотографии. Так?

– Мой телефон не продается.

– Тогда, молоденький человек, потребно предварить тебя, что я собираюсь направиться в полицию и установить твою лицо по данным о регистрации твоего автомобиля. А у меня адски целый ряд друзей в полиции. Весьма… высокопоставленных друзей. – Он улыбался, но его ухмылка вовсе не походила на улыбку.

А из ресторана в противность со смехом высыпала веселая компания. Питер посмотрел на Лили, спустя время на мистера Гарсайда. И упрямо выставил в будущем подбородок:

– Пять штук.

Мистер Гарсайд, каковой заново полез во внутренний карман, улыбнулся и покачал головой:

– Я так не думаю. – Он вытащил кошелек и отсчитал пачку банкнот. – По-моему, сего побольше нежели достаточно. Похоже, ты уже радикально получил свое вознаграждение. А теперь телефон, пожалуйста.

Питера примерно загипнотизировали. После секундного колебания некто вручил мистеру Гарсайду телефон. Вот так просто. Проверив, на месте ли сим-карта, мистер Гарсайд сунул вертушка в карман и открыл для Лили калитка автомобиля.

– Лили, полагаю, тебе момент с сего места уезжать.

Она послушно залезла в середину и услышала крепкий пощечина закрывшейся двери. И вот они сейчас рванули с места, оставив оцепеневшего Питера позади. Похоже, Питер, как и Лили, так и не смог до конца поверить, что это не сон. Лили уставилась в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как фигура Питера становится всё-таки менее и меньше.

– Ты в порядке? – не глядя на нее, поинтересовался мистер Гарсайд.

– И это… все?

Покосившись на Лили, мистер Гарсайд опять-таки посмотрел на дорогу:

– Полагаю, что да.

Она не могла поверить. Она не могла поверить, что опасность, нависавшая над ней столько недель, могла бытовать устранена вишь таково просто. Она повернулась к нему, нахраписто почувствовав беспокойство:

– Я вас адски прошу, всего-навсего не говорите маме с Фрэнсисом.

Он слегка нахмурился, задумавшись:

– Ну, если твоя милость приближенно хочешь…

Она облегченно вздохнула. И тихо сказала:

– Спасибо большое.

Он погладил ее по коленке:

– Опасный парень. Лили, ты бы все же а именно поаккуратнее выбирала себя друзей.

И, не дав ей опомниться, по новой положил руку на рычаг переключения передач.


Он даже глазом не моргнул, нет-нет да и симпатия сказала ему, что ей некуда идти. Он привез ее в отель в районе Бейсуотер и спокойно переговорил с администратором, некоторый вручил ей кнопка от номера. У нее ровно утес с души свалился, от случая к случаю мистер Гарсайд не стал сулить ей застопорить у него дома. Ей не хотелось никому ни плошки объяснять.

– Я заеду за тобой завтра, когда-когда твоя милость протрезвеешь, – произнес он, пряча шмель в карман пиджака.

Она с трудом дотащилась до номера 011, не раздеваясь, повалилась на кровать и проспала четырнадцать часов подряд.


Он позвонил сказать, что встретится с ней за завтраком. Она приняла душ, достала из рюкзака какие-то шмотье и даже прошлась по ним утюгом, с целью смотреть незначительно сильнее презентабельно. Правда, разглаживать симпатия не умела; такую работу постоянно выполняла Лена.

Когда симпатия спустилась в ресторан, мистер Гарсайд сделано сидел за столиком с недопитой чашкой напиток бодрости и читал газету. Он выглядел старше, чем она думала: редеющие волосоньки на макушке, дрябловатая шея. В последний разок возлюбленная видела его на корпоративном мероприятии на скачках, где Фрэнсис перебрал со спиртным и ее мамусечка злобно шипела на него некоторый раз, когда-когда возле безлюдно не было, что не ускользнуло от внимания мистера Гарсайда, кто многозначительно посмотрел на Лили, можно подумать желая сказать: «Ох уж ми сии родители!»

Она села в противоположность него, и он зараз опустил газету:

– М-да. Ну и как мы сегодняшний день себя чувствуем?

Ей было жутко неловко, как прошлой ночной порой возлюбленная вела себя сверх меры олигодон театрально. Устроила бог не обидел шума из ничего.

– Намного лучше, спасибо.

– Хорошо спала?

– Очень хорошо, спасибо.

С минуту дьявол изучающе разглядывал ее, сдвинув на нос очки.

– Надо же, как официально!

Она улыбнулась. Она понятия не имела, что ей делать. Слишком уже по-китайски было остаться сам-друг с коллегой отчима. Официантка предложила ей кофе, и Лили не стала отказываться. Она покосилась на стойку со шведским столом для завтрака. Интересно, а за это потребно платить? Мистер Гарсайд, похоже, догадался, что ей не по себе.

– Пожалуй, тебе не мешало бы каплю подкрепиться. Не волнуйся. Все оплачено.

И снова уткнулся в газету.

Лили мучил вопрос, расскажет ли дьявол родителям. А еще – что он нашел с телефоном Питера. Ей хотелось верить, что мистер Гарсайд остановил свою большую черную машину на набережной Темзы, открыл окошечко и швырнул таксофон в темные бурные воды. Ее самым большим желанием было вовек лишше не видеть так самое фото. Она поднялась и взяла со стойки круассан и фрукты. Она вдруг почувствовала, что просто умирает с голоду.

Пока симпатия ела, он читал газету. И ей получается любопытно, как они выглядят со стороны. Наверное, как самые обычные папа римский с дочкой. Интересно, а у него убирать дети?

– А вам неужели не надо присутствовать на службе?

Он улыбнулся, официантка налила ему единаче кофе.

– Я сказал им, что у меня важная встреча, – произнес он, отложив в сторону газету.

Она смущенно поерзала на стуле:

– Мне надо разыскать какую-нибудь работу.

– Работу… Ну-с, и какую именно?

– Не знаю. Я типа завалила экзамены.

– А что думают по этому поводу твои родители?

– Они не… Я не могу… В данный секунда они мной не слишком довольны. Я живу у подруги.

– А ты не можешь тама вернуться?

– Не сейчас. Моя подруга в свою очередь в данный миг мной не слишком довольна.

– Ох, Лили, – вздохнул он.

Мистер Гарсайд уставился в окно, самоочевидно в некоторой степени прикидывая в уме, а там бросил взор на свои шикарные часы. Еще немного подумав, позвонил в офис и сообщил кому-то, что задерживается на встрече.

Она ждала, что будет дальше.

– Ты закончила? – Он положил газету в портфель и поднялся с места. – Тогда пойдем и составим план.


Она не ожидала, что он зайдет к ней в номер, ей было несподручно за царивший тама бардак: мокрые полотенца на полу, отстойная дневная отпуск на экране орущего телика. Она поспешно убрала что в ванную, остальное засунула в рюкзак. Он притворился, якобы ни плошки не заметил. Просто стоял, устремив разметанный представление в окно, а когда симпатия напоследках села на стул, повернулся к ней с таким видом, можно представить всего-навсего немедленно разглядел убранство номера.

– Очень недурственный отель, – сказал он. – Я обычно останавливался здесь, когда-когда у меня не было сил пуститься в инверсный путь в Винчестер.

– Это там, где вы живете?

– Это там, где живет моя жена. Да. Мои дети сделано давным-давно выросли.

Он поставил пост на пол и присел на краешек кровати.

Лили скоропалительно вскочила и взяла с прикроватного столика записная книжка для гостей отеля, на случай буде придется самую малость записывать. Звякнул ее мобильник, она взглянула на экран.


Лили, позвони мне. Просто позвони. Целую, Луиза.


Поспешно сунув радиотелефон в задний карман, Лили в который раз села и приготовилась писать.

– Ну и что ваш брат думаете касательно того, что я вас сказала?

– Я думаю, Лили, что ты оказалась в весьма щекотливой ситуации. Откровенно говоря, ты еще усердствовать молода, с тем работать. Сомневаюсь, что кто-нибудь захочет тебя нанять.

– Но я благоприятный работник. Добросовестный. Я могу ухлестывать за садом.

– Ухаживать за садом! Отлично, возможно, тебе удастся поместиться садовницей. Но позволит ли подобная разработка прокормиться – это уже другой породы вопрос. У тебя имеются рекомендации? Ты когда-нибудь работала на каникулах?

– Нет. Родители вечно выдавали ми будет денег на карманные расходы.

– Мм… – Он побарабанил рукой по колену. – Насколько моя особа понимаю, у тебя непростые взаимоотношения с отцом, да?

– Фрэнсис ми не родной отец.

– Я в курсе. И мне и известно, что несколько недель обратно твоя милость ушла из дома. Крайне прискорбная ситуация. Крайне прискорбная. Тебе, следует быть, ахти одиноко.

У нее негаданность запершило в горле, и на секунду ей показалось, будто бы мистер Гарсайд полез в карман пиджака за носовым платком, но это оказался не платок, а телефон. Телефон Питера. Мистер Гарсайд постучал по нему раз, в дальнейшем сызнова раз, защита загорелся, она увидела свое фото. И сердце враз кажется остановилось.

Он щелкнул по телефону, увеличив изображение. Ее щеки залились краской. Он смотрел на фотографию, казалось, целую вечность.

– А ты воистину была ужас возмутительный девочкой, так-таки так?

Лили сам собой сжала рукой кайма покрывала. С пылающим из себя возлюбленная подняла голову и посмотрела на мистера Гарсайда. Он не сводил очи с фотографии.

– Очень безлошадный девочкой. – Наконец возлюбленный перевел на нее сластолюбивый взгляд, его голос звучал вкрадчиво. – Пожалуй, в первую цепь нам пристало отчислиться с тем, как ты будешь воздавать со мной за телефон и номер в отеле.

– Но… – начала она. – Вы не говорили…

– Ой, да недурственно тебе, Лили! Такая прожженная девица, как ты, не может не знать, что в нашей жизни синь порох не дается даром. – Он снова посмотрел на изображение на экране. – Похоже, тебе сие не впервой… Ты определенно штукарь своего дела. – (Лили почувствовала, как завтрак подкатил к горлу.) – Видишь ли, я могу существовать тебе куда полезен. Приютить тебя, доколе твоя милость не встанешь на ноги, помочь произвести деяние наверх по карьерной лестнице. А взамен попрошу не так контия и много. Quid pro quo [23]  – ты ведь знаешь сие выражение? Вас в школе кровь из зубов учили латыни, да?

Она резко поднялась с места, потянувшись за рюкзаком. Но мистер Гарсайд схватил ее за руку. И медленно убрал автомат в карман.

– Лили, ну-кася не будем горячиться. Мы же не хотим, ради эту маленькую фотографию увидели твои родители, да? Одному Богу известно, что они могут о тебе подумать. – Он небрежно похлопал по покрывалу неподалёку с собой. – На твоем месте я бы испытно обдумал вытекающий шаг. Ну вот. Почему бы нам не…

Лили резким движением вскинула руку, освободившись от его липких пальцев. Она распахнула плита номера, выскочила открыто и, размахивая рюкзаком, стремглав помчалась по коридору.


В Лондоне пусть даже в предрассветные тикалы в полную масть кипит жизнь. Она видела автомобили, с нетерпением поджимающие на дороге ночные автобусы, такси, петляющие в потоке транспорта, мужчин в деловых костюмах, возвращающихся до дому или продолжающих сидеть, не обращая внимания на молчаливых уборщиков, в кабинетах сильно освещенных офисных высоток. Она шла с опущенной головой, таща за собой рюкзак, время ото времени забегая подзакусить в ночные заведения быстрого питания, где низко надвигала на лоб убор и делала вид, предлогом читает газету, затем что знала, что всегда найдутся желающие закатиться за ее туалет и завязать разговор. Брось, крошка, я только пытаюсь присутствовать дружелюбным .

И все сие времена возлюбленная прокручивала в голове утренние события. Что не так в ее поведении? Что за флюиды от нее исходят? И что в ней глотать такого особенного, вследствие того весь принимают ее за шлюху? Мистер Гарсайд назвал ее прожженной девицей, от этих несправедливых слов несносно желательно плакать. Она словно съежилась, душевнобольная ненавистью к нему. Одержимая ненавистью к себе.

Воспользовавшись своей ученической карточкой, она ездила на поездах подземка до тех пор, в эту пору воздух подземки не сделалась больно пьяной и лихорадочно нездоровой. Тогда симпатия решила, что наверху довольно чуточку безопаснее. Остальное минута симпатия шла пешком – по мерцающей неоновыми огнями Пикадилли, по-под покрытой свинцовой пылью Мэрилебон-роуд, мимо вибрирующих ночных баров Камдена, – широким шагом, с целеустремленным видом, серия растягивая аллюр всего тогда, в некоторых случаях коньки начинали недужить от безжалостных лондонских тротуаров.

Когда симпатия кардинально выбилась из сил, пришлось поклониться об одолжении. Она переночевала у своей подруги Нины, но Нина задавала чрезмерно бесчисленно вопросов, и было окончательно невтерпеж слышать, как та задорно болтает внизу с родителями, в то времена как Лили, самая вековуша девчура на всем белом свете, в это период отмокает в ванне, воеже отделаться от въевшейся в волосы грязи. Лили ушла разом позже завтрака, даже если Нинина мама, обратив на нее отзывчивый родительский взор, предупредительно предложила остаться пока что на одну ночь. Две ночи симпатия провела на диване у девушки, с которой в свое сезон познакомилась в клубе, но та делила квартиру с тремя мужчинами, и Лили не могла допустить себя оторваться и нормально заснуть, а потому сидела, всецело одетая, обняв себя за коленки, и до зари смотрела телемусоропровод с выключенным звуком. Еще одну Никс возлюбленная провела в хостеле Армии спасения, слушая, как за перегородкой переругиваются двум девицы, и крепко сдавливая под одеялом рюкзак. В хостеле сказали, что можно во хмелю душ, но ей не хотелось бросать рюкзачишко без присмотра в шкафчике. Она поела бесплатного супа и ушла. Но в основном симпатия просто-напросто бродила, тратя при этом последние финансы на дешевый мокко и макмаффины с яйцом. Она утомилась и оголодала настолько, что ей следственно нелегко понимать и быстро реагировать, в отдельных случаях мужской пол из подворотни отпускали в ее местожительство скабрезные словечки, а персонал кафе-бар просил не засиживаться за чашкой чая: подобно хорошего понемножку, юная леди, посидели и будет.

И все сие эпоха возлюбленная ломала голову над тем, что говорят ее предки и что скажет им мистер Гарсайд по поводу праздник фотографии. Она буквально видела потрясенное моська матери и то, как Фрэнсис неспешно качает головой, можно подумать нисколько другого от Лили и не мог ожидать.

Она была экий идиоткой.

Ей следовало натырить телефон.

Ей следовало хлебнуть его ногой.

А заодно и мистера Гарсайда.

Ей не следовало переть на дурацкую квартиру того парня, и вести себя как форменная дура, и ломать свою дурацкую жизнь. На этом самом месте возлюбленная естественным путем начинала плакать, и натягивать башлык как можно вверху на лоб, и…

Глава 20

– Она – что? – В молчании обращение Трейнор слышалось подозрительность и, может (хотя, наверное, в последнее момент аз многогрешный стала ультра- мнительной), осуждение, потому что мы в очередной разок не смогла оставить то, что ей дорого. – А вы пробовали звонить?

– Она не отвечает на звонки.

– И она аж не пыталась соединиться с родителями?

Я закрыла глаза. Я до смерти боялась сего разговора.

– Она проделывала такое и раньше. Миссис Хотон-Миллер уверена, что Лили объявится с минуту на минуту.

Миссис Трейнор переварила полученную информацию:

– Но вы – нет.

– Миссис Трейнор, тут явно как бы не так. Конечно, я не ее мать, и все же… – введение автор и внезапно осеклась. – Но, так или иначе, не велено отсиживать сложа руки. Поэтому пишущий эти строки собираюсь единаче единовременно обрыскать улицы, так чтобы найти ее. Я только хотела выставить вам в известность о том, что происходит.

Она молчала не меньше минуты. А когда азы говорить, ее голос звучал сдержанно, но в нем слышалась непривычная решительность:

– Луиза, вас не затруднит, загодя нежели вам уйдете, одарить ми стриптиз телефона госпожа Хотон-Миллер?


Я позвонила сказать, что заболела, на бегу отметив, что холодное «понимаю» Ричарда Персиваля прозвучало куда-нибудь сильнее зловеще, чем его обычные бурные возражения. Я распечатала фотографии: фотокарточка Лили из «Фейсбука» и наше селфи, которое симпатия сделала, от случая к случаю я возвращались из клуба. Все утро автор колесила по центру Лондона. Я оставляла машину у тротуара с включенной аварийкой, а сама тем временем заглядывала в пабы, заведения быстрого питания, ночные клубы, где уборщики, трудившиеся в прокуренном полумраке, встречали меня подозрительными взглядами.

–  Вы, случайно, не видели эту девочку?

– А кто ею интересуется?

– Так вы ее видели?

– Вы что, из полиции? Мне не нужны неприятности.

Некоторые даже если находили извращенное блаженство в том, дабы должно мной поиздеваться. Ой, та самая девочка! Каштановые волосы? Ну да, как бишь ее звали?.. Не-а. Никогда такую не видел . Похоже, ее вообще сам черт вовеки не видел. И чем длиннее продолжались мои поиски, тем более безнадежной начинала появляться моя затея. Где, как не в Лондоне, полегчало только раствориться? Кишащая людьми столица. Здесь дозволено проникнуть в миллион дверей или смешаться с бесконечной толпой. Я задирала голову, смотря на высотные дома, и думала, что, являться может, то-то и есть в ту же минуту возлюбленная лежит в своей пижаме на чьем-то диване. Лили с легкостью запевала блат и не стеснялась молить одолжения, так что не откладывая симпатия могла оказываться с кем угодно.

И все же.

Я сама дельно не понимала, что мною движет. Возможно, тюрьма горячность при мысли о халатном отношении Тани Хотон-Миллер к своим родительским обязанностям, возможно, вчувствование вины, что я не сумела совершить того, что, к моему крайнему неудовольствию, категорически не желала готовить Таня Хотон-Миллер. Возможно, источник была в том, что я на собственной шкуре испытала, в какой мере уязвимой может бытовать юная девушка.

Однако, верней всего, мной двигала пристрастие к Уиллу. Итак, я шла пешком, и ехала на машине, и задавала вопросы, и вела с ним непрекращающийся воображаемый диалог, а мое стегно тем временем начинало болеть, и я, сидя в машине, давала себя передышку, и жевала черствые сэндвичи, и поглощала бесчисленные шоколадки, и пригоршнями глотала болеутоляющие, воеже хватило сил двигаться дальше.

Уилл, гораздо возлюбленная могла деться?

Что бы твоя милость есть на моем месте?

И как всегда: Прости. Я тебя подвела .


Я отправила Сэму сообщение.


Есть новости?


Сейчас, когда-никогда мои мысли были неусыпно обращены к Уиллу, я не решалась напрямую шептаться с Сэмом, считая себя в некотором роде предательницей. Хотя и сама хорошенечко не знала, кого вот поэтому и есть в конце концов предаю.


Нет. Я обзвонил безвыездно службы экстренной медицинской помощи Лондона. А что слышно у тебя?

Немного устала.

Бедро?

Ничего такого, ась? запрещено было бы откорректировать парочкой таблеток «Нурофена».

Заехать к тебе со временем дежурства?

Думаю, мне стоит продлить поиски.

Только не ходи туда, слабо автор и сам не стал бы соваться. Чмоки.

Очень смешно. Чмоки-чмоки-чмоки.


– А ты искала в больницах?

Это звонила из колледжа моя сестра; у нее был пятнадцатиминутный перекур в обществе лекцией на тему «Изменения в политике пополнения доходных статей бюджета» и лекцией «НДС: европейская перспектива».

– Сэм говорит, что в больницы при медицинских институтах сам черт с такой фамилией не поступал. Он задействовал на ее поиски кучу людей. – Во время разговора ваш покорный слуга неустанно оглядывалась, кажется надеясь в глубине души, что Лили сейчас выйдет из толпы ми навстречу.

– Как долго твоя милость ее ранее ищешь?

– Несколько дней. – Я не стала осведомлять Трине, что мне ажно когда-то как следует поспать. – Ну, я… э-э-э… отпросилась с работы.

– Так я и знала! Я знала, что из-за нее твоя милость влипнешь в неприятности. А начальник тебя как ни в чем не бывало отпустил? Кстати, что слышно касательно твоей новой работы? Той, что в Нью-Йорке. Ты прошла интервью? Только, вследствие бога, не вздумай сказать, что забыла.

Я не сразу сообразила, о чем сие возлюбленная говорит.

– Ах, ты об этом. Да. Меня взяли.

– Тебя – что?

– Натан сказал, что они словно одобрили мою кандидатуру.

Вестминстер еще наводнили туристы, которые толклись около стоек с безвкусным барахлом, украшенным английским государственным флагом. Все мобильники и дорогие камеры были нацелены на окутанный маревом Вестминстерский дворец. Увидев идущего ко мне дорожного инспектора, я, грешным делом, подумала, что ненароком нарушила какой-то антитеррористический закон, табуирующий тогда парковаться, и поспешно показала рукой, что уже уезжаю.

Пауза в разговоре с сестрой затянулась. Наконец Трина нарушила молчание:

– Погоди-ка… Ты же не хочешь сказать, что ты…

– Трин, мне сейчас не до этого. Лили пропала. И я должна ее найти.

– Луиза? Послушай меня. Ты должна предполагать на эту работу.

– Что?

– Такой вероятность выпадает всего-навсего однова в жизни. Лично пишущий эти строки отдала бы постоянно на свете за возможность выудить гарантированную работу в Нью-Йорке… И жилье. А ты снова имеешь продерзость заявлять, что тебе теперь не до этого!

– Все не так просто.

Дорожный сюрвайер направлялся четко ко мне.

– Господи господи мой! В том-то и дело. Именно сие ваш покорнейший слуга и пытаюсь тебе втолковать. Каждый раз, как у тебя появляется вероятность вырабатываться дальше, ты даешь попятный течение и отказываешься от своего будущего. Словно… точно бы на самом деле тебе общий шиш не нужно.

– Трин, Лили пропала.

– Шестнадцатилетняя девица, которую твоя милость на волоске знаешь, с полным набором родителей, а также бабушек и дедушек, свалила на пару дней, что, кстати, уже делала сколько раз и что бог характерно для подростков. А ты сделано готова по поводу какой-то сикильдявки растратить самый значительный шанс, некоторый тебе когда-когда либо выпадал? Блин! Признайся, тебе просто-напросто кусок в горло не лезет никуда ехать. Ведь так?

– На что, чертяка возьми, ты намекаешь?

– А на то, что тебе куда как попроще блюсти за свою тупую работу и при этом безостановочно ныть. Тебе незначительно не задавайся просиживать на попе ровно, и ничем не рисковать, и думать, будто бы от тебя, бедняжки, ровным количеством околесица не зависит.

– Но я не могу чисто в такой мере одолжить и все бросить, не выяснив, что с Лили.

– Лу, ты в ответе за свою судьбу. И тем не менее тебя неизменно выбивают из колеи события, которые твоя милость не в состоянии контролировать. Так в чем, собственно, дело? В чувстве вины? Ты что, до сих пор считаешь себя пред Уиллом в долгу? Ты что, наложила на себя епитимью? И теперь готова отказаться собственной жизнью, потому что не смогла спасти его?

– Ты не понимаешь…

– Нет. Я все качественно понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем ты сама. Ты не несешь ответственности за его дочь. Ты меня слышишь? Ее дела тебя никаким неудачно не касаются. И если твоя милость не поедешь в Нью-Йорк, о чем ми не насчет частностей хоть в гроб ложись говорить, благодаря тому что ась? чрезвычайно руки чешутся тебя убить, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

Дорожный сюрвайер подошел к моему окну. Я опустила стекло, по всем статьям своим видом показывая, что у меня видный пара слов с сестрой и я бы рада уехать, но мне не остановить течение ее слов, так что остервенело извиняюсь. Он постучал по наручным часам, и я искательно кивнула.

– Вот так-то, Лу. Подумай об этом. Лили не твоя дочь.

Разговор окончен. И я осталась сидеть, твердолобо глядя на экран телефона. Затем поблагодарила дорожного инспектора и закрыла окно. А в голове скоропостижно всплыла фраза: Он единственный папа, которого автор этих строк в самом деле помню.

Я завернула за угол, подъехала к автозаправке и принялась рыться в завалявшемся в машине потрепанном телефонном справочнике, пытаясь перебрать в памяти наименование улицы, которое упоминала Лили. Паймор, Пайкраст, Пайкрофт. Потом нашла на карте Сент-Джонс-Вуд. Интересно, а сколько оттудова вышагивать пешочком до этой улицы? Минут пятнадцать? Похоже, прямо то, что нужно.

Тогда аз многогрешный проверила фамилии близко с номерами домов на Пайкрофт-роуд. Есть! Номер полста шесть. От волнения у меня скрутило живот. Я вставила родничок в замок зажигания и выехала на проезжую часть.


И хотя интервал средь резиденцией матери Лили и жилищем ее бывшего отчима составляло не больше мили, улицы, на которых находились их дома, отличались дружище от друга, как день и ночь. Если Сент-Джонс-Вуд – это шикарные особняки, оштукатуренные или из красного кирпича, стройные круг тиса и большие блестящие механизмы на подъездных дорожках, то Пайкрофт-роуд, где жил Мартиша Стил, представляла собою лукнутый закут двухэтажного Лондона, где растущие цены на объекты недвижимости целиком и полностью не коррелировали с внешним видом последних.

Я медленно проехала мимо автомобилей под навесом перевернутого мусорного бака и наконец нашла простор для парковки недалеко небольшого на флэту с террасой в викторианском стиле, точные копии которого не возбраняется было столкнуться в любом районе Лондона. Краска на входной двери облупилась, на верхней ступеньке крыльца валялась детская лейка. Боже, сделай так, с тем Лили оказалась здесь, в воображении взмолилась я. Целая и невредимая.

Я вышла из машины и поднялась на крыльцо.

Из-за двери доносились звуки фортепьяно – аккорд, повторяющийся который раз и снова, – приглушенные голоса. Поколебавшись, я неуверенно нажала на кнопку звонка, и музыка вдруг смолкла.

Шаги по коридору – и дверь распахнулась. На пороге возник обросший старец полет сорока, в клетчатой фланелевой рубашке и джинсах.

– Да?

– Простите, я хотела узнать… Лили, случайно, не у вас?

– Лили?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Вы Мартин Стил, да?

Мужчина окинул меня пристальным взглядом и, замявшись, ответил:

– Возможно. Но с кем имею гордость разговаривать?

– Я друг Лили. Я… пытаюсь с ней связаться. Вот я и подумала, что она может фигурировать у вас. Или что вы, вероятно, знаете, где ее искать.

Он нахмурился:

– Лили? Лили Миллер?

– Ну да.

посвященный Марсу Стил задумчиво потер подбородок и, оглянувшись на дом, сказал:

– Не могли бы ваша милость минуточку подождать?

Он исчез за дверью, чтоб одарить указания кому-то, сидевшему за фортепьяно. Когда воинственный вновь вышел на крыльцо, его подопечный заиграл гаммы сначала робко, но потом однако сильнее выразительно.

Прикрыв за собой дверь, Мартюха Стил сколько-нибудь наклонил голову, кажется пытаясь составить себя представление мои вопрос:

– Я прошу прощения. Вы меня чуть озадачили. Вы друг Лили Миллер, да? Но почему вам ищете ее у меня?

– Потому который Лили говорила, что время от времени заходит к вам в гости. Вы ведь… были ее отчимом?

– Неофициально, конечно, но в каком-то смысле да. Однако сие обстоятельства издревле минувших дней.

– И вы музыкант? Водили ее в детский сад? Но вы так-таки поддерживаете с ней отношения, да? Она утверждала, как вас были ужас дружны. Что вызывало явное несочувствие ее матери.

– Мисс… э-э-э… – прищурился Мартин.

– Кларк. Лиза Кларк.

– Мисс Кларк. Луиза. В последний разок автор видел Лили Миллер, при случае ей было пятерка лет. Таня решила, что для всех нас довольно отличается как небо ото земли враз разорвать любые контакты.

Я изумленно вытаращила глаза:

– Так вы утверждаете, что она у вас не появлялась?

Он на секунду задумался.

– Да, однажды симпатия приходила, серия парение назад. Но это было не самое удачное период для визита. У нас не далее как родился ребенок, и я пытался вчинить преподавательскую деятельность, да и вообще, положа руку на сердце, я толком и не понял, чего, собственно, она от меня хотела.

– Значит, с тех пор вам не виделись и не разговаривали, да?

– Если не считать праздник короткой встречи, то да. Как она поживает? У нее что, неприятности?

А из дома до нас доносились звуки фортепьяно: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до. Вверх и вниз.

Я помахала ему рукой, пятясь наземь по лестнице:

– Нет. Все прекрасно. Извините за беспокойство.


На следующий вечерок моя особа вторично колесила по Лондону, целиком проигнорировав звонки от сестры и имейл от Ричарда Персиваля с пометками: «Срочно» и «Лично». Я каталась до тех пор, доколе от напряжения не покраснели глазищи и я не поняла, что езжу по заколдованному кругу и что у меня закончились монета на бензин.

Домой ваш покорный слуга вернулась ранее за полночь, неизменно обещав себе, что попью чая, дам полчаса почить от трудов глазам, возьму банковскую карту – и снова в путь. Я сняла туфли, приготовила себя тост, но еда не полезла в горло. Тогда моя персона проглотила пока что двум таблетки обезболивающего и прилегла на диван, пытаясь нагнать распорядок в голове. Может, я что-то упускаю? Ведь должен же оказываться разъяснение к решению проблемы. У меня стучало в висках и сосало под ложечкой от непреходящего чувства тревоги. Какие улицы моя особа забыла проверить? А что, разве возлюбленная сейчас покинула Лондон?

Пожалуй, период перекинуться в полицию. Другого выхода нет. Пусть меня считают идиоткой и паникершей, но я не вправе поставить на карту безопасностью Лили. Я откинулась на подушки и на пять минут закрыла глаза.


Три часа минуя меня разбудил телефонный звонок. Я моментально выпрямилась, плохо понимая, на каком ваш покорнейший слуга свете. Взглянув на загоревшийся экран, я прижала радиотелефон к уху:

– Алло?

– Мы нашли ее.

– Что?

– Это Сэм. Мы нашли Лили. Ты можешь приехать?


В вечерней суматохе затем разгромного проигрыша футбольной команды Англии, что сопровождалась пьяными драками с последующими телесными повреждениями, сам черт не заметил худенькую девочку в толстовке с надвинутым на лоб капюшоном, которая спала в уголке, вытянувшись во всю длину на двух стульях. И только когда-никогда медсестра, отвечающая за очередность медицинской помощи, стала непосредственно верифицировать пациентов, неизвестный растолкал девочку, и та нехотя призналась, что оказалась здесь, поелику тута тепло, скупо и безопасно.

В результате Сэм, привезший в больницу старуху с астмой, заметил девочку, которую расспрашивала медсестра, у стойки регистратуры. И, проинструктировав нонкомбатант не отпускать беглянку, бросился звонить мне. Обо всем этом дьявол доложил мне, нет-нет да и мы ворвалась в отделение экстренной медицинской помощи. Толпа в приемной начатки с прохладцей рассасываться, детишек с высокой температурой уж поместили дружно с родителями в боксы, а пьянчуг отправили по домам проспаться. В приемном отделении остались только лишь жертвы ДТП и пациенты с колото-резаными ранами.

– Они дали ей чая. Вид у нее сполна измученный. Похоже, она радуется внутренние резервы просто-напросто удобно отсидеться, – сказал Сэм и, заметив, как я встрепенулась, добавил: – Расслабься. Они ее не отпустят.

Я трусцой бежала по коридору. Сэм старался не отставать. И вот передо мной Лили собственной персоной, чисто ставшая не столь ростом, с волосами, заплетенными в спутанную косичку, с пластиковой чашкой в худеньких ручках. Рядом с ней сидела сестра, просматривавшая папки с историями болезни. Увидев меня и идентифицировав Сэма, она наградила нас теплой улыбкой и уступила нам место. Ногти Лили, как я успела заметить, были черными от въевшийся грязи.

– Лили? – Я поймала взор ее темных измученных глаз. – Что… сколько случилось? – (Она со страхом посмотрела на меня, попозже на Сэма.) – Мы тебя на каждом шагу искали. Мы были… Боже мой, Лили! Где ты пропадала?

– Прости, – шепнула она.

Я покачала головой, пытаясь отдать ей понять, что больше на нее не сержусь. Что это по сию пору не важно. И все остальное равно как не важно. Главное, что она цела и невредима.

Я протянула к ней руки. Она заглянула ми в глаза, сделала стадия визави и прижалась к моей груди. Я сжала девочку в объятиях, чувствуя, как ее беззвучные всхлипывания смешиваются с моими. Все, что мне не долго думая оставалось делать, – это благодарить Бога и, обращаясь к Небесам, в глубине души повторять: Уилл. Уилл, мы нашли ее.

Глава 21

В ту первую Никта аз многогрешный уложила Лили в свою постель, и она проспала беспробудным сном восемнадцать часов. Проснувшись, так чтобы угоститься супа и помыться, она отключилась покамест на восемь часов. Я легла на диване, заперев входную дверь, мучимая страхами, что она опять-таки исчезнет, когда мы выйду на улицу или сделаю сколь-нибудь резкие движения. Сэм заезжал к нам дважды, до и после дежурства. Он принес молоко, проверил, как там Лили, потом в чем дело? я маленечко пошептались в прихожей.

Я позвонила Тане Хотон-Миллер сообщить, что ее дочурка счастливо нашлась.

– А я тогда вас говорила. Но вы меня не хотели слушать, – победоносно произнесла она, и я выключила телефон, не дав ей или, составлять может, себя отметить лишнее.

Я позвонила обращение Трейнор и услышала судорожный, длительный ложечка облегчения. Она даже на время потеряла лепта речи.

– Спасибо, – перед разлукой проговорила симпатия сдавленным голосом. – Когда аз многогрешный смогу нагрянуть с ней повидаться?

И я наконец-то открыла имейл от Ричарда Персиваля, кой сообщал ми следующее:


Поскольку вы поуже было выполнено три официальных предупреждения, то, учитывая ваше безответственное соотношение к работе и неспособность исполнять оговоренные контрактом требования, аппарат бара «Шемрок да кловер» (аэропорт) приняла урегулирование тут же перервать с вами всегда трудовые отношения.


Он также просил меня как можно верней отыграть униформу (включая парик), так как в противном случае с меня короче взыскана полная тариф искомой униформы.

Я открыла имейл от Натана.


Где, сатана возьми, тебя носит? Ты видела мои новый имейл?


Подумав о предложении мистера Гупника, я со вздохом закрыла компьютер.


На третий день, проснувшись на диване, я обнаружила, что Лили исчезла. У меня оборвалось сердце, но тут автор увидела, что окно в коридоре открыто. Поднявшись по пожарной лестнице, я обнаружила, что Лили сидит на крыше и смотрит на город. На ней были пижамные штаны, которые моя персона постирала, и мешковатый свитер Уилла.

– Привет, – приблизившись к Лили, сказала я.

– У тебя поглощать пища в холодильнике, – заметила она.

– Сэм со «скорой».

– И ты полила цветы.

– Это тоже его заслуга.

Она кивнула, можно представить нисколько другого и не ожидала услышать. Я опустилась на скамью, и какое-то момент да мы со тобой не мудрствуя лукаво сидели в уютной тишине, вдыхая признак лаванды, высунувшей из тугих зеленых почек лиловые головки. Все растения в моем маленьком садике на крыше пока что цвели пышным цветом. Лепестки и трепещущие листья оживляли дымчатый асфальт.

– Прости, что оккупировала твою постель.

– Тебе возлюбленная была нужнее.

– Ты развесила свою одежду. – Лили сидела, поджав ноги, волосоньки симпатия ювелирно воротила за уши, но лицо ее оставалось бледным. – Самую красивую.

– Ну, полагаю, это ты навела меня на мысль, что не стоит хоронить ее в коробках.

Лили покосилась на меня и грустно улыбнулась, и от этой ее улыбки у меня защемило сердце.

День обещал фигурировать жарким, ажно уличные звуки были как будто приглушены ласковым солнцем. Тепло ранее проникало в окна, делая чистый как слеза атмосфера белесым. Где-то внизу протарахтел мусоровоз, прокладывающий поди под аккомпанемент гудков и мужских голосов, по тротуара.

– Лили, что происходит? – расчетливо спросила я, не желая ходить предназначение обличительницы. – Конечно, я понимаю, что не имею карт-бланш задавать тебе вопросы. Ведь мы не член твоей семьи и вообще побочный тебе человек, но я сказочно вижу, что происходит вещь ахти плохое, и я чувствую… одним словом, я чувствую, что между нами установилась некая связь, почему твоя милость весь можешь расчлениться со мной тем, что у тебя наболело. – (Лили сидела потупившись и упрямо молчала.) – Я не собираюсь тебя судить. И не собираюсь никому давать материя нашего разговора. Я только… Просто твоя милость должна знать, что иногда благодатно сдернуть голыш с души. Тебе махом достаточно легче. Обещаю. Мало-помалу твои печали пройдут, как дурной сон.

– И кто беспричинно считает?

– Я. Лили, мне ты можешь рассказать все. Ничего не скрывая. Правда.

Она мельком посмотрела на меня и тотчас же отвернулась.

– Тебе сего не понять, – проронила она.

И тогда до меня против всякого чаяния дошло.

Улица внизу недавно вот так фунт притихла, хотя, оказываться может, это я нахраписто оглохла, сохранив струнка слышать всего лишь в пределах разделявших нас нескольких дюймов.

– Я хочу раструбить тебе свою историю, – начала я. – Только единодержавно душа на земле был в курсе, потому что долгие годы моя особа не решалась ни с кем поделиться. Но, признавшись ему, я взглянула на мир вокруг, в том числе и на себя, другими глазами. И давай договоримся так. Ты в своем праве, не хочешь откровенничать – не надо. Но я тебе доверяю и открою свою тайну. Надеюсь, мой опыт тебе поможет.

Я ждала, что Лили начнет возражать, или сделает круглые глаза, или скажет, что ей сие по барабану, но она всего лишь обняла себя за коленки и стала бережливо слушать. Она слушала моего сказка о девочке-подростке, которая одним прекрасным летним ввечеру чуточку перестаралась с алкоголем в том месте, где, по ее мнению, было полностью безопасно, и пила симпатия не одна, а в компании подруг и воспитанных милых мальчиков из приличных семей, и атмосфера около царила праздничная, непринужденная и чуть-чуть сумасбродная, хотя до тех пор, доколе за появляющийся рюмки девчужка не обнаружила, что подруги неизвестно куда испарились, гордая усмешка сделался звонче и развязнее, а объектом шуток стала сейчас возлюбленная сама. И я рассказала Лили, не вдаваясь в подробности, чем закончился оный вечер, как сестра, ни слова ни говоря, отвела девочку домой, босую, поелику сколько туфли симпатия потеряла, с кровоподтеками в интимных местах и с зияющей дырой на месте воспоминаний о тех страшных часах; но воспоминания оказались ультра- живучи, они терзали ее, нависали над ней черной тенью, как заведенный напоминая ей о том, что она самочки своим глупым, легкомысленным, безответственным поведением накликала тревоги на собственную голову. И даже потом, минуя бездна лет, перипетии того злополучного смерть накладывали копия на любой ее художество и, что самое главное, на ее самооценку. Вот потому-то, закончила я, так важно, чтоб нашелся человек, годный заметить решительно простые слова: Нет. Это не твоя вина. Ты действительно ни в чем не виновата.

Я замолчала, тем не менее Лили продолжала с любопытством на меня смотреть. И по выражению ее лица неисполнимо было догадаться, чтó возлюбленная обо всем этом думает.

– Лили, я не знаю, что с тобой случилось или происходит сейчас, – разборчиво продолжила я. – И твоя хроника безусловно не имеет ни плошки общего с тем, что я тебе рассказала. Просто твоя милость должна понять: нет ничего такого, пущай инда самого плохого, чем бы твоя милость не могла со мной поделиться. И клянусь, я в любом случае не выставлю тебя за дверь. Никогда. – Она по-прежнему напористо молчала. Тогда я, не желая ее смущать, встала и задумчиво посмотрела вдаль. – Знаешь, твой папаша один раз сказал ми бог важные слова, которые моя особа отроду не забуду: «Некоторые ошибки… без труда имеют хлеще последствий, чем другие. Но та нокаут не должна определять, кто вы».

– Мой папа. – Лили приподняла голову.

Я кивнула:

– Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но в любом случае твоя милость должна помнить, что твой папашка был ни чуточки прав. И последние недели, черт от ним месяцы, не должны оказать влияние на твою жизнь. Да, я не слишком мирово тебя знаю, но я не слепая и вижу, какая твоя милость яркая, забавная, добрая, умная. И если сумеешь перейти чрез прошлое, тебя ждет блестящее будущее.

– С чего твоя милость взяла?

– Ты похожа на него. Ты даже надела его джемпер, – втихомолку добавила я.

Она подняла руку и задумчиво потерлась щекой о мягкую шерсть.

Я снова опустилась на скамью, внутренне задав себя вопрос: не слишком ли километров пишущий эти строки зашла, заговорив об Уилле?

Но затем Лили сделала сильный инспирация и тихим, каким-то чужим, невыразительным голосом выложила мне все. Рассказала о парне, и о том мужчине, и о фото на мобильном телефоне, и о том, как она бледной тенью бродила в неоновом свете по улицам ночного города. Она говорила и плакала, ежась от воспоминаний, ее лицо сморщилось, ровно у пятилетнего ребенка, и тогда моя особа придвинулась к ней и, ноне возлюбленная облегчала передо мной душу, гладила ее по волосам, и выплеснувшиеся открыто пустословие против всякого чаяния полились бурным потоком, прерываемым только лишь икотой и всхлипываниями. А когда Лили подошла к описанию последнего дня, она вцепилась в меня обеими руками, утопая в этом своем джемпере не по размеру. И она истинно тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния.

– Прости, – всхлипнула она. – Мне очень жаль.

– Тебе не за что умолять прощения, – ответила я. – И не о чем сожалеть.


В тот пир пришел Сэм. Он был куда веселым и милым, с Лили вел себя непринужденно, а когда симпатия сказала, что ей не хочется выскакивать на улицу, он приготовил нам пасту со сливками, беконом и грибами, а после ужина пишущий сии строки смотрели комедию о семье, которая заблудилась в джунглях, такая вишь странная намек с нашей собственной семьей. Я улыбалась, и хохотала, и заваривала чай, но внутри у меня постоянно бурлило и клокотало от злости, которую пишущий эти строки с трудом сдерживала.

И как только Лили легла спать, я поманила Сэма за собой на пожарную лестницу. Мы залезли на крышу, где нас верно миздрюшка не мог услышать, и, усадив Сэма на кованую скамью, я выложила ему все, что несколько часов обратно рассказала ми Лили.

– Сэм, она боится, что это отроду не кончится. Ведь интертелефон остался у него.

Еще никогда в жизни аз многогрешный не была в такой ярости. Весь вечер, глядючи невидящими глазами на экран телевизора, я прокручивала действие последних недель, которые ныне представали передо мной в новом свете. Я вспоминала, как тот мужчина всегда околачивался у подъезда, как Лили прятала от меня вертушка под диванную подушку, как вздрагивала при каждом новом сообщении. Я вспоминала ее неясный повествование о том, какое потворство возлюбленная испытала, решив, что худшее позади, и об охватившем ее ужасе, от случая к случаю симпатия поняла, что попала из огня ну да в полымя. У меня не укладывалось в голове, как у взрослого человека могло испить горькую чашу совести прибегнуть отчаянным положением абсолютно юной девушки.

Сэм предложил ми усесться вблизи с ним, но мне было не усидеть на одном месте. Сжав кулаки и вытянув шею, я мерила шагами террасу. Мне хотелось вырезать и метать. Я готова была порешить мистера Гарсайда. Заметив мое возбужденное состояние, Сэм поднялся и принялся разминать мои плечи, ради по мере внутренние резервы родить меня в чувство.

– Мне реально чешется его убить.

– Это можно несложно организовать.

Я оглянулась на Сэма проверить, шутит некто или нет. Похоже, так-таки шутит, к моему величайшему сожалению.

Тем временем на крыше стало быть конец прохладно, мятель усилился, и я пожалела, что не надела куртку.

– Может, нам стоит воззвать в полицию? Это ведь самый истинный шантаж, неужто нет?

– Он будет безвыездно отрицать. А спрятать зуммер для него плевое дело. И если ее мама говорила правду про мистера Гарсайда, то никто не поверит обвинениям Лили в адрес приблизительно называемого столпа общества. Таким, как он, ввек удается выкрутиться.

– Но тогда как нам подчистить у него телефон? Фотографию надо стереть. А иначе Лили не сможет подвигаться дальше. – Я дрожала как осиновый лист. Сэм снял куртку и набросил ми на плечи. Куртка единаче хранила тепловато его тела. – Мы не можем несложно где-то заявиться к нему в офис. Ее родители положительно об этом узнают. А что, разве отослать ему имейл? Написать – возвращай, бабушка сволочь, телефон, а не то тех же щей да пожиже влей будет.

– Он вряд ли признается. И наверняка инда не ответит на имейл, так чтобы не оставлять доказательств.

– Ох, похоже, профессия дрянь! – простонала я. – Значит, ей придется поднатореть а именно с этим жить. Возможно, нам удастся ей объяснить, что он не меньше ее заинтересован в том, с целью замять эту историю. Да? Возможно, он просто избавится от телефона.

– И ты думаешь, она так нетрудно забудет?

– Нет. – Я устало потерла глаза. – Нет, я этого не переживу. Неужели этому говнюку однако так-сяк с рук?! Хитрый, холопский в возврасте мальчик с лимузином…

На меня резко приступ отчаяние. Если честно, я уже видела, что нас ждет дальше. Лили, ощетинившись, бросьте норовить отделаться от нависшей над ней тени прошлого. И от телефона с роковой фотографией зависело буквально все. Ее настоящее и ее будущее.

Думай!  – приказала ваш покорный слуга себе. Подумай, как поступил бы Уилл. Он бы ни за что не позволил этому гаду кончиться сухим из воды. Значит, мне следует выстраивать стратегию так, как это сделал бы Уилл. Я рассеянно следила за потоком транспорта, ползущего мимо мои дома. И подумала о большой черной машине мистера Гарсайда, курсирующей по улочкам Сохо. Подумала об этом негодяе, который-нибудь легко и просто шагал по жизни в уверенности, что его ни в жизнь не прижмут к стенке.

– Сэм, – нарушила мы молчание, – скажи, а существует такое лекарство, от которого может осрамиться сердце?

Мой вопрос на время повис в воздухе.

– Ради бога, признайся, что ты пошутила, – опомнившись, произнес Сэм.

– Нет. Послушай. У меня идея.


Сперва возлюбленная ни ложки не сказала.

– Ты будешь в безопасности, – заверила мы Лили. – И никто околесица не узнает.

К счастью, она не стала задавать вопрос, кто аз многогрешный задавала себя заново и вновь с тех пор, как озвучила Сэму нестандартный план. А с чего твоя милость взяла, что это сработает?

– Солнышко, я все с удовольствием продумал, – кивнул Сэм.

– И никто, кроме вас, не знает…

– Никто околесица не знает. Только то, что он тебя домогался.

– А у вас после не будет неприятностей?

– Обо мне не беспокойся.

Нервно потеребив рукав, она прошептала:

– И вы не оставите меня с ним наедине?

– Ни на секунду.

Она задумчиво пожевала губу. Затем перевела лицезрение с Сэма на меня. И похоже, у нее созрело решение.

– Ладно. Давайте сделаем это.


Я купила копеечный мобильник, заплатив за него наличными, позвонила на работу отчиму Лили и узнала от его секретарши выпуск мобильного телефона мистера Гарсайда под предлогом, что мы с ним как все в порядке выпустить по стаканчику. В тот же вечер, еще до прихода Сэма, я послала Гарсайду сообщение.


Мистер Гарсайд, простите меня за то, что я вам в то время ударила. Я просто психанула. И теперь хочу всегда уладить. Л.


Он тянул с ответом аж полчаса. Наверное, хотел, так чтобы Лили помучилась.


Лили, с какой стати автор вынужден с тобой разговаривать? Ты повела себя по-хамски, и это потом всего, что я для тебя сделал.


– Хрен моржовый, – пробормотал присоединившийся ко мне Сэм.


Я знаю. Извините. Но мне достижимо нужна ваша помощь.

Лили, это не улица с односторонним движением.

Понимаю. Просто ваша милость застали меня врасплох. Мне нужно было миг подумать. Давайте встретимся. Я дам вы то, что вы хотите, но сперва ваша милость должны отдать ми телефон.

Лили, ты не в том положении, чтоб отдиктовывать ми условия.


Сэм посмотрел на меня, наши штифты встретились, и я основания публиковать ответ.


Даже если… аз многогрешный буду ужас аховый девочкой?


Пауза.


Вот в настоящий момент твоя милость меня точно заинтриговала.


Мы с Сэмом переглянулись.

– Меня теперь стошнит, – сказала я, продолжив печатать.


Тогда завтрашний день вечером. Я пришлю вас адрес, неравно буду пунктуально знать, что моей подруги не будет дома.


Когда я поняли, что ответа дозволяется не ждать, Сэм убрал зуммер в карман и обнял меня.


Весь нижеупомянутый воскресенье ваш покорный слуга места себя не находила от волнения, а Лили была как на иголках. Мы практически не притронулись к завтраку, и я разрешила Лили кочегарить в квартире и, когда честно, с трудом справилась с искушением поклониться у нее сигаретку. Потом наш брат посмотрели какой-то фильм, как-нибудь прибрались в доме, и уже к семи тридцати, при случае пришел Сэм, у меня приблизительно разболелась голова, что я не могла говорить.

– Ты послал адрес? – спросила моя особа Сэма.

– Ага.

– Покажи.

В сообщении были только лишь домицилий моей квартиры и подпись в виде буквы «Л».

На что Гарсайд ответил:


У меня пленум в городе, и я буду после этого разом задним числом восьми.


– Ты в порядке? – спросил меня Сэм.

У меня скрутило живот. Стало горестно дышать.

– Я боюсь, что у тебя будут по поводу нас неприятности. А что, кабы твоя милость засветишься? Ты потеряешь работу.

Сэм покачал головой:

– Ничего не случится.

– Эх, зря моя особа втянула тебя в эту авантюру! Ты был таким добрым, а я отплатила тебе черной неблагодарностью, подставив под удар.

– Все будет хорошо. Расслабься и дыши глубже. – Сэм беспечно улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

И тут в комнату вошла Лили. Она облачилась в черную футболку, джинсовые шорты, черные колготки и ярко накрасилась. Она выглядела бог знает как красивой и при этом архи юной.

– Ты как, ничего? – спросил ее Сэм.

Она кивнула. Ее лицо, в большинстве случаев хоть сколько-нибудь смуглое, совершенно как у Уилла, было по-своему бледным. А глаза казались огромными.

– Все пройдет на ура. Уверен, это займет не больше пяти минут. И Лу не отойдет от тебя ни на шаг. Хорошо? – Голос Сэма звучал удобно и ободряюще.

Мы чуть ли не десять присест всё-таки отрепетировали. Мне хотелось, так чтобы молитва попросту отскакивал у Лили от зубов.

– Я знаю, что делаю.

– Отлично, – сказал Сэм, сцепив руки. – Без четверти восемь. Пятиминутная готовность.


Он оказался пунктуален, надлежит дать ему должное. В 20:01 зазвонил домофон. Лили конвульсивно вздохнула, а когда моя персона сжала ее руку, сказала в переговорное устройство:

– Да-да. Она ушла. Поднимайтесь.

Похоже, он не догадался, что она приготовила ему ловушку.

Лили впустила его внутрь. Я наблюдала за ней через приоткрытой двери спальни и видела, как дрожит ее рука, поворачивающая родничек в замке. Гарсайд пригладил грива и оглядел прихожую. На нем был благодушный пепельный пара и дорогая рубашка. Сунув во внутренний наперсный отделение ключи от машины, он просканировал квартиру бусинками глаз. Я непроизвольно стиснула зубы. Какой рядовой юноша станется стремиться девочки, которая впору ему во внучки? Ведь спирт постарше ее по меньшей мере на сорок лет. И вообще, как у него ешь — не хочу совести взять за мудя ребенка своего коллеги?

Он был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я припарковал машину за домом? С ней нуль не случится?

– Думаю, нет, – шумно сглотнула Лили.

– Так ты думаешь? – Он попятился в сторону открытой входной двери. Он явно относился к той породе мужчин, что считают, как бы власть является неотъемлемой в какой-то степени его самого. – А как насчет твоей подруги? Или кто дальше покамест владелец этой квартиры. Они точно не вернутся?

Я затаила дыхание. И почувствовала на пояснице твердую руку стоявшего за спиной Сэма.

– Ой нет! Все будет в порядке. – Лили как от неба свалился обезоруживающе улыбнулась. – Она еще долготно не вернется. Входите, не стесняйтесь, мистер Гарсайд. Вы что-нибудь выпьете?

Он посмотрел на нее так, якобы в стержневой раз видел.

– Как официально! – Он сделал деяние на первых порах и закрыл за собой дверь. – У тебя принимать скотч?

– Сейчас посмотрю. Проходите в гостиную.

Лили направилась в сторону кухни, Гарсайд, снимая на ходу пиджак, – за ней. Когда они едва оказались в гостиной, Сэм вышел из спальни, протопал в своих тяжелых ботинках по коридору и запер входную дверь, положив звякнувшие ключи в карман.

Гарсайд одурело повернулся и увидел у себя за спиной Сэма, а рядом с ним – Донну. Картина маслом. Два парамедика в одинаковой униформе застыли как вкопанные предварительно дверью. Он посмотрел на них, попозже на Лили и явно смешался, пытаясь понять, что происходит.

– Здравствуйте, мистер Гарсайд, – выйдя из спальни, сказала я. – Полагаю, у вас очищать нечто, что следует отдать моему другу.

У Гарсайда на лбу мигом выступила испарина. В мгновение ока спирт стал мокрым как мышь. Я даже не думала, что такое возможно. Он принялся подыскивать глазами Лили, но она спряталась за мою спину.

Тем временем к нам присоединился Сэм. Мистер Гарсайд кое-как доставал ему до плеча.

– Телефон, пожалуйста.

– Вы не имеете компетенция ми угрожать.

– Мы вам не угрожаем. – Я чувствовала, как сильно бьется сердце. – Мы только хотим надергать взад телефон.

– Вы заблокировали ми выход, что я расцениваю как угрозу.

– Вы ошибаетесь, сэр, – вмешался в разговор Сэм. – Если бы я вас в самом деле угрожали, то не преминули бы сообщить, что мы с моей коллегой можем связать вам напрямик после этого и сделать вас инъекцию дихипранола, некоторый замедляет биение и приводит к полной остановке сердца. Вот это было бы реальной угрозой, тем более что такое? десятая спица не станет снимать показания бригаду парамедиков, пытавшихся вам спасти. А дихипранол – не кто иной ведь редкое лекарство, которое не оставляет следов в крови.

Донна, скрестив на груди руки, сумрачно покачала головой:

– Как это печально, что в наше момент бизнесмены в расцвете парение мрут по правилам мухи.

– И все потому, что у них цельный запах заболеваний. Они слишком беда сколько пьют, очень со вкусом едят и слишком недостаточно занимаются спортом.

– Но я уверена, данный властелин ничуть не такой.

– Никогда не говори «никогда». Кто знает, что может случиться? – (Мистер Гарсайд мгновенно стал кажется слабее ростом.) – И не вздумайте стремать Лили. Мы знаем, где вы живете, мистер Гарсайд. Любой парамедик при необходимости на худой конец без дальних разговоров получит данную информацию. Вы даже не представляете, что бывает, буде разозлить парамедика.

– Но это возмутительно! – нечеловечески побледнев, взвыл мистер Гарсайд.

– Ага. Совершенно с вами согласна. – Я протянула руку. – Телефон, пожалуйста.

Гарсайд, озираясь, как загнанный зверь, напоследках сунул руку в карман и протянул ми мобильник, какой автор этих строк торопко отдала Лили.

– Лили, проверь, пожалуйста. – Я отвернулась, ради пожалеть ее чувства. – Удали фото. Просто удали.

Когда ваш покорный слуга оглянулась, Лили стояла с мобильником в руках, щит был пуст. Потом симпатия к